Рассказ «Старый солдат»

рассказы о войне,новелла о старом солдате,читать онлайн

Баллада о старом солдате

На всякий случай Душкин постучал в дверь. Через секунды в номере раздался громкий голос: «Открыто… заходите!»

Душкин вошел и увидел, как в узкой, крохотной прихожей появился седовласый, пожилой мужчина невысокого роста, плотного, почти квадратного телосложения, опирающейся на трость. Его массивная голова с короткой стрижкой, грубые черты лица с глубокими складками и морщинами, застывшие, видимо, от рождения в насупленности брови и большие, навыкат, глаза с налетом тускнеющей голубизны, кого-то Душкину напоминали.

И у него промелькнуло: «Фактурный дядька!»

— Я ваш новый сосед… — устало произнес он и представился.

Фактурный дядька посмотрел на него с интересом.

— Пал Иваныч! — бодро проговорил он и пожал руку Душкина своей внушительной ладонью.

В жизни Душкин встречал уже немало Пал Иванычей, поэтому ничему больше не удивившись, прошел в номер. Он остановился перед аккуратно заправленной кроватью и озадаченно на нее посмотрел.

— Почти двое суток не спал, — тихо сказал Душкин и добавил чуть громче: — Вы не возражаете, если я завалюсь?

— Ради Бога! — простодушно ответил Пал Иваныч. — О чем разговор… Солдат спит — служба идет!

Душкин сдержал слово: завалился в кровать и проспал не менее трех часов.

Проснувшись, он огляделся и увидел Пал Иваныча, сидящего за столом. Его неподвижный взгляд был устремлен за окно, вдаль, где уже угасал летний день. В этой позе сосед по номеру чем-то напоминал ему французского киноактера Жана Габена, итальянского диктатора Муссолини, и уже покойного дядю Семёна, потерявшего ногу в первый год войны.

Душкин только задумался о несуразной мешанине в собственной голове от возникших образов, как раздался голос Пал Иваныча:

— Как спалось?

— Отлично! — ответил Душкин и только сейчас обратил внимание, что на столе стоит початая бутылка с коньяком и незамысловатая закуска.

— Ну, что, сосед, отметим наше знакомство? — произнес Пал Иваныч.

У Душкина неожиданно заурчало в животе, отчего ему стало неловко, и он согласно кивнул головой.

После того, как Душкин выпил коньяк и утолил первые позывы голода, сосед живо спросил его:

— Каков коньяк, а?!

— Превосходный! — не задумываясь, ответил он и не соврал.

— Не то слово! — улыбаясь, произнес Пал Иваныч и добавил: — Коньяк самый, что есть натуральный… Как говорят, от лозы до самого сердца!.. Да, тут товарищ недавно ночевал, из Спитака… Небось, слыхивали про этот город? — и сосед, не дожидаясь ответа, проговорил. — Когда он дарил мне эту бутылку, то говорил: «Это, Пал Иваныч, настоящий армянский коньяк… От лозы до самого сердца!»

Сосед Душкина умолк, его грубое лицо помрачнело на время, а затем он продолжил разговор, но уже глухим и невеселым голосом:

— Жалко человека — в сорок пять лет сиротой стал… У него вся родня в землетрясение там погибла… Вся!.. А сам он в командировке тогда находился — вот и уцелел!.. Да, страшное это дело — землетрясение… Не пришлось испытать, но горя, видать, приносит не меньше, чем война!

 За беседой о житье-бытье они допили остатки подаренного коньяка, при этом Душкин испытывал чувство неловкости, когда сосед по номеру, которому он годился в сыновья, обращался к нему на вы.

Но когда Пал Иваныч неожиданно спросил: «Ну, что, дружище, продолжим?» — и предложил ему попробовать чачу, то Душкин обрадовался скорее не этому, а тому, как Пал Иваныч к нему обратился, однако задумавшись на мгновение, произнес:

— А дурно нам не будет с нее?

— С чего бы? — удивленно спросил тот. — Она ж… она ж с этого… с винограда… Так, что всё к одному — никаких перекосов с коньяком!

Он достал из тумбочки плоскую бутылку без этикетки и, открывая ее, заговорил:

— Мне этот напиток Реваз оставил — на память… Он снабженец… Тоже здесь ночевал… Занятный мужик!.. В войну сиротой оказался, а сейчас всех ругает, что страну развалили — говорит, мол, меня эта страна с комсомолом воспитала и человеком сделала!.. Да, ломать — это не строить — душа не болит!

Пал Иваныч замолчал, потом внимательно посмотрел на Душкина и спросил:

— А, ты, случае́м не снабженец?

— Да, нет, — с улыбкой ответил Душкин.

— А я так и знал… — быстро отреагировал Пал Иваныч. — Спросил, чтоб себя проверить… Значит, не ошибся!

Они отведали чачу снабженца Реваза и похвалили не только напиток, но и сироту военных лет, из которого комсомол и исчезнувшая страна сделали настоящего человека. Затем дружно посмеялись, вспоминая каким должен быть настоящий советский снабженец-толкач. И Душкин заметил, что профессия эта нынче не слишком нужная и вскоре, вероятно, исчезнет совсем.

После этих слов Пал Иваныч стал серьезным.

— Тебе, брат, видней… Все мы здесь — прибывающие и убывающие… Ничего вечного! — сказал он. — Вот я в эти края полжизни вбухал, а нынче, как Реваз, убывающим вроде оказался!

Было видно, что Пал Иваныч загрустил. Душкин, пожелавший сначала узнать, куда тот вбухал половину своей жизни, а заодно и про его тяжелую, хромающую поступь с тростью, решил не задавать соседу больше никаких вопросов и молчал.

Душкин вспомнил неразговорчивого и временами нелюдимого дядю Семёна, который, как всякий русский мужик, не прочь был выпить.

Про него рассказывали, что после войны, в праздничные застолья, когда некоторые сердобольные и малознакомые дяде Семёну люди начинали жалеть его, фронтовика-инвалида, вдруг наливался кровью, выходил из себя, становясь свирепым на вид и стуча костылем по полу, кричал: «Не надо меня жалеть… Не надо!.. Я не на паперти! — а затем, поднимая этот же костыль вверх и указывая им, неведома куда, кричал еще громче. — Лучше пожалейте тех, кто там… в болотах гниёт!.. Без могил, без имен и наград!»

Люди сконфужено умолкали, а дядя Семён вставал на костыли и уходил в другую комнату.

Вечером того же дня Душкин сумел всё-таки улететь в Москву.

Солнце еще не село и в иллюминаторе виднелась бескрайняя сибирская тайга, охваченная во многих местах лесными пожарами, от которых над ней стелился сизый дым.

Салон, в котором летел Душкин, пустовал, зато в соседнем располагались туристы или, возможно, какая-то иностранная делегация. Когда самолет набрал высоту, люди там задвигались и начали по нему прогуливаться.

Все пассажиры из этого салона казались Душкину на одно лицо. И он решил для себя, что это ни китайцы, ни корейцы и даже не японцы, а просто люди, летящие вместе с ним на рукотворной, серебристой птице, которая уносила их из звездной ночи на запад, навстречу мерцающим отблескам света.

Но догоняющая их ночь не сдавалась — горизонт не светлел и Душкин, убаюканный ровным шумом реактивных двигателей, стал бормотать себе под нос:

— Не ругай грузин, когда пьёшь плохое вино — ищи настоящее грузинское вино… Не ругай армян, когда пьёшь дрянной коньяк — ищи настоящий армянский коньяк… Не ругай русских, когда вокруг много пьяниц — ищи лучше настоящих русских… Не ругай людей… никого никогда не ругай…

И Душкин не заметил, как задремал.

А Пал Иваныч в ту ночь почувствовал себя неважно.

«Чертова аллергия… Видать, лишка позволил!» — подумал он.

Когда ему стало невмоготу, он с трудом добрался до постели, отстегнул ножной протез, снял с себя рубашку и, упав на кровать, лежал на ней пластом.

Он вспоминал далекую осень сорок первого года, когда они двигались небольшими колоннами вдоль болотистой низины и их накрыли бомбежкой налетевшие фашистские «юнкерсы». Колонна по команде рассыпалась в голом мелколесье, но взрывной волной, разорвавшийся поблизости бомбы, его, молодого тогда красноармейца, отбросило с пригорка в болотце.

…Он очнулся и почувствовал, как трясина жадно затягивает его в себя. У него только мелькнула одна мысль, что он живой и может еще шевелить руками. Кругом раздавались взрывы, которых он не слышал, как и своего истошного вопля, но успел зацепиться за верхушку поваленной взрывом березы или ольхи. И он, напрягая все свои силы, беспрестанно ругаясь и отплевываясь от болотной жижи, выползал из нее, цепляясь от одной ветки к другой, вдоль спасительного для него ствола дерева.

И вряд ли выполз, если рядом не оказался другой молодой солдат, который помог ему выбраться из смертельной топи. Уже на берегу, обессилев, он свалился на землю и видел перед собой лишь комель поваленного дерева, перепачканное лицо своего спасителя, его добрую улыбку и ничего не мог понять, что тот ему кричит.

Уже потом он узнал, что зовут этого солдата Семёном и родом он из нижегородской деревни…

И сейчас, когда Пал Иванычу стало совсем худо, то перед ним, теряющим сознание и покидающим этот мир, замелькали картины прошлой жизни… И перед его взором поплыли в светлом ореоле лица близких ему людей: грустной матери, сидящей на стуле, со сложенными на коленях руками, стоящего рядом с ней строгого отца в старомодной шляпе, лица старших братьев и сестер… И в конце череды дорогих образов появилась перепачканная в грязи, но такая знакомая и родная физиономия молодого солдата Семёна, шевелящего обветренными губами, по которым он прочитал простые и понятные ему слова: «Здорово, браток!»

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *