Рассказ «Сновидения»

Истории из жизни и рассказы про осознанные сновидения

Фантасмагория бытия. Истории из жизни

Сквозь дремоту и нахлынувший жар, от которого таяло сознание, к Душкину являлась рябая буфетчица из пивной на набережной. Она вглядывалась в него из сумрака комнаты острыми, птичьими глазами и, шевеля безгубым старческим ртом, ловко меняла мятые, замусоленные рублёвки и трёшки на желанные, двугривенные монеты, которые затем исчезали по воли посетителей заведения в ненасытных пивных автоматах.

У Душкина, страдающего от жажды, судорожно задергался кадык в пересохшей глотке и он очнулся.

— Вали… Вали отсюда… Торговка… — с неприязнью прошептал он.

«Как жить будешь, если пивную закроют, а?.. На какие шиши внучат баловать станешь?» — подумал он без злорадства о бабке-буфетчице, которая торговала из-под прилавка ходовыми сигаретами, имея с этого навар.

Мысли Душкина прервал скрип входной двери и в прихожей раздались шаркающие шаги сторожихи, пухлой и болезненной женщины — вдовы бывшего сторожа Савелия.

Душкин приподнялся, попил воды и почему-то вспомнил про своего недавнего соседа.

Неделю назад в комнатках на первом этаже поселился ревизор, прибывший на завод из вышестоящего ведомства для проведения ревизии. Душкину, чтоб не беспокоить важного гостя, предложили место в полуподвале. А там уже проживал печник, пожилой, но еще достаточно крепкий мужик, обитавший до этого у своей сожительницы, с которой, видимо, не очень ладил.

В конце недели печник решил отметить день своего рождения. Первым в полуподвал к нему заглянул Кузьмич — электрик с завода, добрый и безотказный мужик с припухлым лицом, такой же бобыль, как и сам печник. А потом появилась и подружка печника — хрупкая, симпатичная женщина, похожая на цыганку.

Всё шло хорошо: женщина хлопотала за столом, ласково называла печника Колюней, шутила над Кузьмичом и внимательно относилась к Душкину.

Вскоре захмелевший печник пригласил к себе иногородних водителей, которые жили рядом: в комнате стало шумно, кто-то уже закурил и, судя по всему, застолье вступило в самый разгар.

У Душкина имелись билеты на двухсерийный фильм, поэтому он отправился в соседний клуб.

Вернувшись, он застал только одного Кузьмича: тот похрапывал на кровати печника, прижав руки к согнутым ногам, и в этой позе напоминал ему старого, битого пса в чужой конуре. А гулянка перекочевала и продолжалась теперь в комнате, где проживали водители.

Душкин собрался уже на покой, как в комнату резко вошел пьяный печник. Облик его переменился: побледневшее лицо сузилось и показалось Душкину злым и молодым.

Через несколько минут в коридоре вспыхнула ссора между печником и его подружкой: вначале слышалась ругань, а затем раздался женский крик, похоже, печник ее ударил. Однако его быстро уняли и оставили в комнате на свободной кровати, где он, немного погодя, угомонился и затих. Всхлипывающую женщину успокоил, а затем увел с собой молодой шофер и она, по всей видимости, провела остаток ночи у него в машине.

На другой день Душкин узнал, что печник опять повздорил со своей подружкой, но уже на заводе, где она работала кладовщицей. Перед самым обедом печник спустился к ней в подвальное кладовое помещение для выяснения отношений, где в ссоре ударил ее несколько раз по голове какой-то железякой, вроде рашпиля, отчего женщина скончалась, не приходя в сознание.

Печника Душкин с тех пор не видел… На заводе поговаривали, что печник, теперь уже арестованный, приревновал свою подружку к молодому шоферу и жалели погибшую кладовщицу, у которой осталось два малолетних сына.

В тот день, когда это произошло, стояла необычная февральская оттепель.

Дул влажный ветер… Он приносил с собой запахи кислого хлеба и браги от дрожжевого завода поблизости, а на дорожках, рядом с домом, талый снег превратился в грязно-малиновые лужи, по краям которых стыла сине-черная кайма. Душкину лужи показались знакомыми — он где-то видел такие, кажется, на скотобойне.

Душкин вспомнил, как вчера вечером, в день рождения печника, электрик Кузьмич, нахваливая своего приятеля, говорил: «Они думают — ты футеровщик!.. А ты не футеровщик и даже не каменщик, а печник… И не просто печник, а мастер-золотые руки!»

Душкину не верилось, что печник, с которым он прожил рядом несколько дней, казавшийся ему вполне нормальным человеком, мог так запросто убить хрупкую женщину этими самыми золотыми руками.

Через пару дней Душкин перебрался из полуподвала на первый этаж, загрипповал и слёг… И сейчас он лежал на кровати, страдал от болезни и тяжело дышал.

Жар накатывался на него волнами, сознание слабело и он незаметно погружался в зыбкий полусон.

…Во сне ему привиделась прихожая, посреди которой, рядом с красным гробом, стояла смуглая, голая женщина. Тусклый свет падал на моложавое, цыганское лицо, едва касаясь размытых изгибов ее тела и маленьких грудей, свисающих нежно-янтарными оладушками с подгоревшими пятнами сосков.

Душкин почти бредил и какое-то время ему чудились пьяные голоса, дурашливый смех вперемешку с криком и визгом девок. А когда всё утихло, то ему еще долго мерещился тихий женский плач, напоминающий стоны.

Под самое утро ему снился полутемный сарай и гнедая лошадь с лоснящимися боками, которая смотрела на него большими настороженными глазами. Ему стало чуточку страшно, но отцовская рука гладила его детскую, коротко остриженную голову теплой, шершавой ладонью и Душкин успокоился.

Потом отец взял его за слабую, послушную руку и вывел из этой загадочной полутьмы на тихую улицу в предрассветном тумане. А дальше Душкин пошел по дороге, ведущей на базарную площадь, где в далеком детстве стояла нарядная карусель.

Он шел босиком по улице, мощенной булыжником, и неслышно напевал веселую песенку. С одной стороны от него, в придорожной канаве, журчал и сверкал ручеек, заросший лопухами и колючей травой, а с другой, где виднелась изгородь, утопающая в кустах вместе с крапивой и чертополохом, дул ветерок и доносил до него сладкий запах малины.

Всё вокруг казалось ему знакомым, поэтому Душкин был уверен, что через переулок он свернёт налево, потом дойдет до перекрестка, затем повернёт направо и, наконец-то, выйдет на базарную площадь… Но вот он прошел переулок, перекресток и, свернув направо, шел всё дальше и дальше, а базарная площадь так и не появлялась. И тогда Душкин заметался по узким проулкам и улочкам, но всё никак не мог найти выход на желанную площадь и, блуждая, упёрся в длинный забор, уходящий высоко в небо, из-за которого до него доносился манящий скрип карусели.

«Это где-то рядом, — подумал Душкин, — совсем-совсем близко!»

Он уже почувствовал учащенный стук своего нетерпеливого сердца — и вдруг проснулся от противного скрежета входной двери…

Так, в здание, где сейчас обитал Душкин, ожила одна из заводских контор, которая, как ей и положено, работала по заведённому графику.

День и ночь в зашторенных комнатах похожи, как близнецы, и Душкин не замечал течения времени. Жизнь протекала мимо него, хотя весь день вокруг раздавались звуки: в прихожей, на лестницах, а в комнатах на втором этаже, над его головой, гулко, как молотки, стучали человеческие ноги. Но к вечеру стихло и уже слышались лишь глухие, как падающие комья земли, шаги людей, покидающих здание, затем лязгнула прощальным залпом входная дверь и наступила тишина.

«Раньше, бывало, Савелий мог заглянуть в такое время, — со вздохом подумал Душкин, — а сейчас…»

А сейчас Душкина клонило ко сну: неведомая сила увлекала его и втягивала в круговорот, напоминающий собой первые и еще натуженные вращения карусели. Голова у него с каждой минутой тяжелела, пожирая его тело, и Душкину казалось, что скоро он оторвётся от койки и полетит, как воздушный шарик.

Перед его угасающим взором качнулась и поплыла мимо стена с большой фотографией, с которой на него с любопытством смотрели две симпатичные и смешные таксы. Их лопоухие мордашки сливались, образуя вместо себя лохматую, седовласую голову человека с отвислыми усами, очень похожего на старого Альберта Эйнштейна, и Душкин погрузился в сон.

…Ему снилась аллея с опавшими листьями, по которой ему навстречу шел уже умерший сослуживец Роман. Они поздоровались, и Душкин, почти как наяву, почувствовал слабое пожатие его влажной и продолговатой ладони.

Роман улыбался какой-то странной улыбкой и, не отпуская руку Душкина, продолжал сжимать всё крепче и крепче. Душкин попытался вырвать ее из цепкой, как клешня, руки Романа, пока не заметил, как она медленно отделяется от его туловища, зависая в воздухе — он ужаснулся этому и проснулся, взбудораженный мучительным видением…

Очнувшись, Душкин лихорадочно что-то вспоминал, а когда чуть успокоился, то к нему начали приходить бесхитростные мысли, которые утешали его и не давали совсем раскиснуть. Но на смену им вновь накатывались тревожные чувства и пугающие размышления о будущем, в котором его ожидали неизбежные расставания навсегда с теми, кто ему дорог.

В груди у него набухала боль от предчувствия будущих печалей. Он страшился и противился в них вглядываться… И поэтому ему становилось худо от нахлынувших чувств, от ощущения скудности своей души и собственного бессилия перед неотвратимостью бытия.

Глаза тяжелели от подступающих слез и ему почудилось, будто мать, прощаясь с ним, коснулась, как в далеком детстве, рукой его головы и, сказав ласковое слово, укрыла его чем-то легким и теплым… И ему захотелось, хотя бы во сне, оказаться на базарной площади вместе с отцом и старшим братом, окунуться в барахольную толчею разноликой ярмарки и снова прокатиться на старой, скрипучей карусели, уцелевшей в их захолустном, послевоенном городке.

…Карусель его влекла, но будучи ребенком, он не мог тогда понять: отчего и почему вращается это скрипучее чудо с размалеванными картинками на шатре из серой мешковины?.. Люльки на цепях кружились без отдыха, а Душкин был слишком мал и боялся подойти близко, чтоб заглянуть через дырку в шатре и разгадать тайну вращения карусели.

Ныне, он уже мог представить бегущих по кругу лошадей, услышать их прерывистое дыхание и фырканье, которое в пору его детства заглушали крики людей, чей-то веселый гогот и зычные голоса: «Шибче давай!.. Шибче!.. Шибче!»

Лошади бежали по неумолимому кругу, вечная ось которого проходила через купол шатра, а им вслед раздавалось гиканье и щелчки кнута, подгоняющие их… Душкин, представив на миг эту картину, вдруг ощутил всем своим существом теплый, весенний ветерок… Он дул тогда на площади и сквозь дыры в шатре доносил до лошадей шелуху от семечек, разноцветные фантики, плевки и окурки, от которых они пугливо косили глаза и воротили свои морды.

Вспоминая, Душкин сейчас жалел тех бедных лошадей, измученных изнурительной беготней по кругу, отрадной лишь людям… И теперь он не сомневался, что от этой беготни те подневольные животные наверняка свихнулись, и уже никогда не были после этого обычными, по-своему счастливыми лошадьми.

От воспоминаний и усталости у него закружилась голова, и ему опять стало плохо в этих душных каморках. И он, как бывало с ним уже не раз в этом чужом и пустынном доме, дотянулся до низкого подоконника.

Там, через узкие щели, проникал ветерок, дующий с улицы. Душкин водил пальцами по краю подоконника, находил прохладные струйки воздуха и трогал их, как нежные руки любимой женщины.

Испытывая душевное облегчение, Душкин прикрыл чуть глаза и увидел перед собой образ женщины с ликом мадонны, кормящую младенца грудью. У него возникло необъяснимое желание вновь стать маленьким мальчиком, почти младенцем, чтоб тоже прильнуть губами к груди.

От этих мыслей он сжался калачиком, будто собирался уместиться в детской кроватке и заснул, теперь уже надолго.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *