Рассказ «Любимчик Роман»

Притчи о жизни, читать онлайнКороткая притча и жизненная история

Вечером в доме, который скрывался за старыми деревьями и кирпичной оградой с чугунным литьем, стихли шаги и смолкли голоса людей. Хотя дом и ограда были почти ровесники, но обветшалому зданию везло меньше — ограду изредка, но штукатурили, а по праздникам белили и красили чёрным кузбасслаком чугунные вставки.

Дом, который раньше, вероятно, был чьим-то особняком, а потом долгое время детсадом, нынче состарился. Теперь он частично использовался под склад и ещё в нём размещался небольшой коллектив конструкторского отдела предприятия. А в нескольких комнатах на первом этаже и в полуподвальной части дома проживал разный, приезжей люд, каким-то образом связанный с этим предприятием.

Когда внутри здания стало совсем тихо, Душкину стало одиноко и он затосковал… Он лежал на старой, почти разбитой кровати и, размышляя о своей болезни, неожиданно вспомнил прошлогодний случай в здешней пивной, где пару дней назад хватанул холодного пива, что, наверное, и послужило причиной его простуды.

 …Эта была обычная пивнушка-автомат и в тот раз, раздобыв свободные кружки, они стояли с Романом в переполненном зале и с оглядкой по сторонам пили пиво. Недалеко от них, вяло жуя сало, хорошели в полуживом разговоре мужики, раздобревшие от пива с водкой.

Душкин с Романом спешили, поскольку рядом уже появился вспотевший мужик, страдающий похмельем. Он с измученным видом ожидал, когда они опорожнят кружки, в которых тот остро нуждался.

Душкин обернулся и увидел могучего парня, метра под два ростом, с багровым от выпивки лицом. Он стоял, как бык, угрюмо и настырно поглядывая в потолок, а затем вдруг запел громким, зычным голосом:

А для тебя родная

Есть почта полевая.

Прощай! Труба зовет,

Солдаты в поход!

Роман, почуяв неладное, предложил Душкину поскорее допить пиво, а затем потащил его к выходу, где на полу, в грязной жиже, лежал, вытянув руки по швам, прилично одетый мужчина средних лет.

К нему, дымя сигаретой, подошла губастая уборщица с испитым лицом. Она пихнула слегка мужчину щёткой в бок, а затем отрывисто и небрежно проговорила:

— Эй, инженер, вставай!.. Чего разлёгся?!.. Людя́м проходу не даешь!

Роман с Душкиным осторожно обошли уснувшего мужчину, которого нахальная уборщица пренебрежительно обозвала инженером, вышли на улицу и ещё какое-то время молчали, словно чем-то озадаченные.

Они явно загрустили не только потому, что тоже были инженерами, как этот незадачливый посетитель пивной, а ещё, видимо, и потому, что после слов бесцеремонной тётки-уборщицы почувствовали себя лишними на этом празднике жизни…

Воспоминания Душкина прервал голос сторожа Савелия, который завершал вечерний обход старого здания.

Хирение дряхлеющего строения угадывалось уже с ветхого парадного подъезда и продолжалось далее по облезлым стенам, глубоким трещинам в оконных карнизах, в разрушенных крышных и балконных балюстрадах, среди которых, как остатки скелета, белели редкие балясины… И от этой разрухи, и от самого здания, как от огромного склепа, веяло кладбищенской тоской.

На нижнем этаже здания, где находились две смежные комнатки, селились командированные по запискам от заводского начальства. В полуподвале, где в былые времена, скорее всего, ютилась прислуга состоятельного горожанина, теперь проживали водители грузовых автомобилей, приезжающие на завод для временной работы.

С водителями Савелий общался по-свойски… Грубо острил, иногда с издёвкой, рассказывал им анекдоты и набивался на выпивку, даже если таковая у них не намечалась. Всё это он проделывал весело и, по-своему разумению, деликатно, шутливо требуя от постояльцев прописки.

Приезжие шофёры вывозили с завода на загородную скалку отходы производства, получая взамен какие-то дефицитные изделия. Отходов было так много, что они жили здесь подолгу, иногда сменяясь, а отработав положенный срок, получали нужные изделия, грузили их на свои машины и возвращались в родные места.

На первом этаже, где проживала публика по запискам, Савелия щедро угощали и относились к нему терпимо, несмотря на его странные выходки и причуды.

В этих комнатках Савелий ещё как-то соблюдал меру, но спустившись в полуподвал, забывался и, ублажая свою ненасытную натуру, брал от жизни, как говорится, уже всё… Напивался, порою вдрызг, и выбирался из полуподвального помещения с большим трудом.

Савелий заметно хромал, но когда разговор заходил о его хромоте, лишь отмалчивался и только как-то спьяну проговорился.

 — Хрен-два!.. Лучше быть хромым, чем покойником, — произнёс он тогда с хитрым прищуром в глазах, выпил стопку водки, поморщился и добавил: — Вот так… Косой да хромый на фронте не вояки!

После этих слов Душкин вспомнил дядю Семёна, у которого в октябре сорок первого оторвало разрывом мины часть левой ноги, и подумал с хмельной тоской: «Конечно, лучше быть хромым, чем гнить среди болот, где дядя Семён потерял ногу…»

И тут же, обозлившись на Савелия, захотел спросить его: «Старик, а где ты был в то время?.. Где?!»

Но не сделал этого, а тут и Роман затянул грустную песню. Когда он закончил петь сочным, приятным баритоном, то Душкин, забыв про обиду на Савелия, проговорил:

— Роман у нас — талант… Ему консерваторию в своё время закончить — он бы с нами водку не лопал!

 — Ерунда!.. Шаляпин водочку попивал, а голосище какое имел, а?! — возразил сердито Савелий и добавил, прищурившись: — Кабы Роман хотел, то деньгу большую мог зашибать таким голосом.

 — Голос?.. Какой голос?! — отшучивался Роман. — У нас не консерватория впереди, а хор ветеранов, если до пенсии доживём!

 ***

В тот год, в один осенний вечер, Савелий задержался с привычным обходом и заглянул в полуподвал под самый конец шофёрской гулянки.

Когда всё уже было выпито, один молодой и заводной парень из их компании отправился на машине за выпивкой, но отъехал недалеко, попал в аварию и погиб.

Душкин прибыл на следующий день и увидел в прихожей у входной двери красную крышку гроба.

Савелия он встретил только через двое суток, слякотным вечером, когда тот тяжело поднимался из полуподвала. За поминками у Савелия, похоже, последовал запой. Он, перебрав лишнего, теперь шипел и булькал, как закипающий чайник, повторяя с укором:

— Ох, уж водило… Ох, уж водило!

Пьяный сторож не признал или вовсе не заметил Душкина в темноте, а лишь медленно проковылял мимо.

 — Ах, водило!.. Ох, водило!.. Л-лыком шит, к тому ж м-мудило! — Савелий давился воздухом, мучаясь одышкой, отчего припевка ладной не получалась.

На углу дома, где у стены стояла скульптура мальчика-пионера, похожего на ангелочка, Савелий остановился передохнуть и заодно помочился на голову ангелочка, покрытую резиновой тюбетейкой из остатков детского мяча. Кто-то из шоферов, ради шутки, надел на него ещё обгоревшую фуфайку. Над головой бескрылого ангела в фуфайке свисала худая, водосточная труба, поэтому он стойко, как подобает пионеру-мученику, перенес очередное надругательство Савелия.

Потом Савелий, бормоча себе под нос, блуждал среди деревьев, пока не набрёл, в поисках калитки, на обезображенную скульптуру девушки-пионервожатой, от которой остались лишь наиболее крупные и выпуклые части женской фигуры. Он смотрел на это жалкое подобие Венеры Милосской, матюгался, строил рожи и пытался свистеть, надувая свои дряблые щеки.

После запоев Савелий обычно выглядел смурным и бурчал себе под нос: «Понаехали тут всякие… Моржи да татарва сплошная!»

Моржами Савелий называл евреев, а всех остальных, кем обычно был недоволен тоже, он обзывал почему-то дятлами.

— Стучали раньше… в сучье время… всякие дятлы!.. Меня, правда, не задевали, — ворчал Савелий. — Молодой был — в ту пору лишь яйца пухли… А сейчас стучат… главному инженеру… всякие командировочные, а у меня только башка да ноги от них пухнут!

Он беспричинно ругался и кряхтел, собирая в комнатах пустые бутылки от водки и вина, а в это время у входа его терпеливо поджидала беспородная собака, по кличке Альма.

Она дожила до глубокой и беззубой старости, и теперь у неё из пасти постоянно вываливался и беспомощно, как тряпка, свисал белый, изжёванный язык. Собака была дряхлой, седой и часто испуганно вздрагивала от посторонних, громких звуков или резких движений незнакомых ей людей.

В прошлые годы Савелий потопил многих её щенят, однако Альму берёг и заботился о ней особо, понимая близость их положения в теперешней жизни.

 — Не втягивай… Не втягивай, д-дурашка, а то простынешь! — выговаривал он нежно собаку, когда они гуляли по улице или вокруг дома и Альма, вынюхивая, начинала чихать.

 — Прибей… Прибей её, Христа ради! — советовали некоторые постояльцы из полуподвала, обращаясь к Савелию. — Смотреть жалко, что от суки осталось!

Савелий мрачнел, выпячивал от недовольства толстые, слюнявые губы, но помалкивал.

После первого инсульта, который Савелий перенёс тяжело, Душкин не видел его почти год, но в один из приездов всё-таки застал сторожа недалеко от парадного подъезда.

В тот день Савелий сидел на лавочке под рябинами, опёршись на палку, был тих и задумчив. Душкин поздоровался и заговорил с ним, однако Савелий больше отмалчивался и лишь спросил:

— Слышь, ну, а Ромчик когда приедет?.. Вот добрый малый — соскучился я по нему!

Роман стал у него любимцем после того, как однажды отремонтировал ему цветной телевизор. Сын у Савелия работал, кажется, в кафе не то барменом, не то поваром. И Душкин хорошо помнил тот случай, когда Савелий обратился к Роману за помощью: «Мой-то, недотёпа, не кумекает… Посмотрел бы, Ромчик, а?»

Успешный ремонт закончился у них тогда изрядной выпивкой… И теперь Савелий оживился, рассказывая Душкину давно уже известную ему историю с ремонтом телевизора. Заодно Савелий начал вспоминать выражения и прибаутки своего любимца.

 — Как там, у Ромчика, а?.. Ежели тонуть, то лучше в вине… Здорово, а?!.. А еще, как там… Вино на пиво — это диво! — Савелий радостно пыхтел и посмеивался. — А пиво на вино?.. А пиво на вино — говно!

Романа уже не было в живых, но Душкин решил не огорчать Савелия.

 — Дядя Савелий, а Альма-то где? — спросил он невпопад. — Чего-то не видать собачонку.

 — Сдохла… Недавно, — после паузы хрипло ответил Савелий и опять загрустил.

«Да, старина, такова судьба, — подумал в эту минуту Душкин, глядя на Савелия. — Не встретиться тебе с Романом на этом свете никогда… Разве, что на том, да и то вряд ли — уж больно вы разные…»

И Душкин, закрыв на миг глаза, вспомнил морщинистое лицо светловолосого еврея Романа с его неизменной, слегка печальной полуулыбкой неожиданно постаревшего мальчика… А Савелий так до самой своей смерти и не узнал всей правды о своём любимце.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *