Повесть «Царапина»

 8.

Настал новый день и старик, дочитывая журнал, забыл не только про свою обязательную прогулку перед обедом, но и про сам обед, находясь некоторое время в раздумьях под впечатлением от прочитанного.

Старик не любил ходить на рынок и не любил там торговаться, считая, что его непременно надуют. Он, как и многие, не желал обманываться или быть обманутым, поэтому старался избегать жизненных ситуаций и обстоятельств, в которых, независимо от его воли и желания, такое могло бы с ним случиться. Но после прочтения повести у старика возникло явственное ощущение, будто его всё же обманули…

Нет, врал не автор повести, просто трагичной и бесчеловечной казалась описанная в ней жизнь. И старик понимал, что причастен к этой жизни, неотделим от неё, как некая маленькая, но живая частица огромного организма. И хотя эта биологическая частица жила в то время своими надеждами и мечтами, но существовала, функционировала в мертвеющем теле колосса, которого тогда жестоко терзали не только обезумевшие фанатики, пьяные карлики и резвящиеся придурки, наслаждаясь его конвульсиями и затухающими судорогами, но и нормальные, казалось бы, приличные люди.

Эта мысль поразила его… Старик, растревоженный ею, повторял снова и снова, словно пытаясь добиться правды от неведомого ответчика:

— Кому верить?.. Кому, спрашивается, верить?!.. Кому?!

Он и раньше не верил красивым лозунгам, звучным призывам, оценивая жизнь не по плакатам наглядной агитации. Нынче старика раздражало изобилие навязчивых рекламных слоганов, поэтому он уже давно относился к хлестким фразам, звучащим со всех сторон, как к пустой болтовне.

Когда-то старик верил отцу, матери, жене, немногим своим друзьям, но все они покинули эту землю, оставив его в одиночестве в этом лживом мире. Сейчас старик доверял только дочери. Это было взаимное и полное доверие близких людей. С сыном обстояло всё иначе, и доверительность в их отношениях исчезла, особенно, в последние годы.

Испытывая тоску по умершей жене, он часто задумывался, замечая перемены в жизни и нарастающий разлад с сыном. Все свои неурядицы, тяготы других людей и окружающую реальность старик теперь воспринимал не как неизбежность, а как нарушение неразумными людьми чего-то самого важного, вечного и естественного.

Суть этого старик описать не мог, даже не пытался, понимая всю тщетность таких усилий, но в минуты нелёгких переживаний всегда возвращался к этой мысли в своих размышлениях.

Когда на душе становилось муторно, он, успокаивая себя, говорил: «Наверное, все, кто дожил до старости, проходят через это… Вернее, не все — лишь те, кто дожил,  а я дожил… Получается, моя очередь настала…»

 ***

Старик, переехав к дочери, редко покидал эту часть города, куда в своё время перебрался с семьей на новую квартиру. Места эти находились вдали от той слободки, где когда-то жил он, его родители, дед с бабкой, а ещё раньше — их родители и совсем уж далекие пращуры.

Слободка оказалась в центре растущего города, и он постепенно, но беспощадно на неё наступал. Уже давно исчезла улица, где когда-то стоял родительский дом, в котором старик прожил почти полжизни.

Нынче через овраг с речушкой перекинулся мост; по нему пролегла дорога в городские новостройки, а в низину, где в былые времена ютились домишки их родной бревенчатой слободки, долго сваливали шлак со строительным мусором. Потом её завалили до самых краев песком, щебнем и привозной землей, построив на этом месте современные дома из кирпича и бетона.

Там, на пологом склоне наподобие террасы, когда-то находилось старое слободское кладбище. В те далекие времена погосты за церковными храмами предназначались для посадских, а простых обитателей слободки, которая прилепилась к посаду через низину с оврагами, чаще хоронили на том самом кладбище. Теперь под землей и новыми зданиями скрылось и это кладбище, на котором покоились предки старика.

С тех пор как низину вместе со старым кладбищем сравняли с землей и застроили — прошло много лет; старик уже не любил там появляться, а если случалось проезжать мимо, то отворачивался и закрывал глаза, чтоб ничего не видеть. В этот момент он представлял себе Землю из космоса, она казалась ему ухоженной и красивой, как самая желанная женщина. Эта картина отвлекала от грустных мыслей — и старик успокаивался.

В этих местах он обычно бывал перед новым годом или весной. Здесь располагалась организация, где старик трудился до выхода на пенсию и куда изредка наведывался, стараясь не заглядывать сюда без нужды, чтоб не портить себе настроение.

На прежней работе ещё висела доска почёта трудовой и боевой славы организации с фотографией старика. Многих людей, чьи фотографии там уцелели, уже не было в живых… А на свое старое фото, где он выглядел молодым и жизнерадостным, ему смотреть не хотелось.

Когда он случайно бросал взгляд в ту сторону, то ему становилось неловко, словно старик в чём-то провинился перед теми умершими и перед самим собой, но не настоящим, а тем, кем был на той фотографии из прошлой жизни.

На бывшей работе все кругом говорили про политику, что-то обсуждали и спорили о людях, которые, благодаря телевидению и газетам, становились моментально известными на всю страну. На рабочих местах все что-то высчитывали на калькуляторах: месячные и квартальные премии, доходы по депозитам, какие-то дивиденды по каким-то акциям, и всё говорили, говорили об этом, всюду и везде.

— Ничего, ничего!.. Ты не думай — он свои двенадцать премиальных окладов получит, будь спок! — раздавался голос из туалетной кабинки.

— Не забудь и про его тринадцатую зарплату! — вторил ему другой голос по соседству.

«Тринадцатая зарплата — занятно… К чему бы это? — думал старик, слушая такие разговоры. — Число уж больно пакостное — не к добру оно, не к добру!»

Из таких разговоров выходило, будто они кормили каких-то расплодившихся дармоедов и проходимцев, и от всего этого говорящие, вроде бы неплохие люди, казались сейчас старику злыми и мелочными… Со временем ему стало всё надоедать, и старик перестал захаживать на свою прежнюю работу.

Пенсию старик получал в сберкассе, а жена — на почте.

Как-то он заглянул с ней на ближнюю почту… Почтовые работницы, не слишком перегруженные работой, установили телевизор в служебной половине операционного зала и теперь посматривали между делами бразильские сериалы.

Один мужчина, зашедший на почту, вежливо попросил заметно располневшую молодку переключить телевизор на трансляцию с очередного съезда.

— Надоели ваши съезды и советы… — недовольно пробормотала та. — Обойдёмся без них!

Мужчина возразил ей, ляпнув что-то про мыльные сериалы и трудовую дисциплину.

— Ни шуми — ни дома! — бесцеремонно ответила ему рыхлая молодуха, зло сверкнув глазами. — И дома не шуми!

Мужчина крякнул от досады и, потоптавшись на месте, направился затем к выходу, а молодуха, словно обидевшись на него, проговорила вдогонку:

— Ещё один съезданутый нашёлся… жизни учить!

Старик стоял рядом и всё слышал. Вид миловидной, уже раздобревшей и грубой женщины задел его, но он промолчал и почему-то вспомнил в этот момент о сыне.

Если первая, законная супруга развелась с ним из-за пьянства и распутства, то гражданская жена впервые прогнала его из дома в то время, когда начали показывать какой-то очередной затяжной телесериал… Но настала новая, непривычная жизнь, и женщина выставила сына старика не столько за его пьянство, сколько из-за отсутствия денег у безработного сожителя.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *