Повесть «Царапина»

 7.

Обычно старик гулял по улочке, проходящей через весь жилой квартал от одной оживлённой дороги, его огибающей, до другой, более спокойной. Улочка с уклоном в сторону спокойной дороги напоминала собой неряшливую женщину неопределённого возраста и, как аллея, до сих пор не обрела приятных форм, радующих глаз пешехода.

В будние дни здесь было безлюдно — изредка попадались на глаза дети или скучающие дамы, выгуливающие своих собак. Иногда встречались молоденькие мамаши, которые грациозно управляли колясками с детьми, негромко делясь меж собой накопленным материнским опытом.

Старик, обыкновенно, проходил по аллее несколько раз из конца в конец, задерживаясь лишь в одном месте. Отсюда, через прорехи меж унылых фасадов типовых домов, открывался красивый вид на серебристые от снега и инея лесистые холмы, уцелевшие от прожорливых городских застройщиков и неприступно застывшие в морозном воздухе.

За домами просматривались прилегающие к ним склоны, уходящие в низину, откуда выглядывали заиндевелые верхушки деревьев. На этих склонах и ещё дальше, почти до самой речушки, промёрзшей на дне оврага, располагались сохранившиеся в городской черте садово-огородные товарищества.

В одном из них находился тот самый участок с дачей, где в последние годы хозяйничала дочь старика, привлекая к себе в помощь то брата, то своего друга — сам  старик появлялся там всё реже и реже.

Прошлым летом их участок посетили садовые воришки. Ничего ценного на даче старика они для себя не нашли, зато сломали двери и опрокинули на землю пустой бак для воды, видимо, от злости.

Так случилось, что в ту пору у сына наступило просветление в жизни. Он, по просьбе старика, отремонтировал двери на даче и установил на прежнее место бак. С этим бедствием дочь со стариком сами никогда бы не справились… И сейчас, остановившись в конце аллеи, старик вспоминал прошлогоднее лето и тот случай с металлическим баком. В стариковской памяти, по какой-то нелепой логике, всплыла вслед за этим история с грыжей, которую он заработал при весьма неприятных обстоятельствах.

…Тогда тоже был декабрь и какой-то мальчишка сообщил жене старика о том, что около дома лежит мужчина, похожий на их сына. Старик, спустившись вниз, убедился, что мальчик не ошибся — рядом с лавочкой, недалеко от подъезда, на снегу лежал мертвецки пьяный сын.

Вечерело, становилось морозно, и старик, оценив свои возможности и обстоятельства случившегося, попытался связаться по телефону с внуком, чтоб тот подсобил ему в этом непростом деле. Однако до внука не дозвонился, а время бежало. И старик решил действовать один — искать помощи у соседей в этой неприглядной ситуации он постеснялся.

Снующие во дворе мальчишки помогли ему затащить пьяного сына в подъезд, а дальше он волок его до четвертого этажа на себе.

Полутёмный подъезд, в котором из-за регулярного воровства горела единственная лампочка, казался от вида железных дверей глухим и мрачным, но сейчас старик даже радовался окружающему уродству и этой зловещей темноте — они скрывали от жильцов многоквартирного каземата позор сына и его собственные страдания.

Старик, напрягаясь и почти не отдыхая, тащил по ступенькам, всё выше и выше, совсем беспомощного сына, а на последнем лестничном марше на помощь ему пришла больная жена. После этих мучений он целую неделю приходил в себя, но в итоге всё-таки заработал грыжу, которую впоследствии, не мешкая, удалил.

На следующее утро сын страдал от глубокого похмелья. Пропился он, похоже, вчистую, и старик ворчал:

— Деньги ему, видишь ли, ляжку жгли…

Денег у сына почти не оставалось, но ещё хватало сил держать себя в руках — с утра он пил только чай, в обед лечился кефиром, продержавшись так до вечера, когда отправился в ближний магазинчик и купил себе пива на оставшиеся гроши.

Вечером они смотрели телевизор. Шла информационная программа и комментатор рассказывал о главных политических событиях минувшего дня. В тот момент, когда он заговорил о какой-то непонятной ратификации, сын, оживший после пива, неожиданно присвистнул и сказал с каким-то весёлым злорадством:

— Прощай, империя!.. Ту-ту!

— Какая империя?.. Ты чего, сынок?! — удивилась мать.

— А ты, думаешь, где жила?! — грубовато спросил он и сверкнул слегка захмелевшими глазами.

— В стране… — ответила та растерянно.

— В стране… — язвительно повторил он и добавил издевательским голосом: — Её, считай, теперь уж нет!.. Нет — и всё!.. Ту-ту, уехала твоя страна!

Старик молчал, а жена с красноватым от повышенного давления лицом сидела, сгорбившись, на старом стуле, обитом протёртой до блеска кожей, и тоже притихла. Потом она чуть выпрямилась, повернувшись назад, и спросила с наивным видом не то сына, не то старика:

— И что теперь будет?

— Что будет, что будет… — передразнил её сын и тут же добавил с тупым удовольствием:

— А ничего теперь ни будет!.. Ни-че-го!

Перехватив недоумённый и, как ему показалось, глуповатый материнский взгляд, он вдруг взорвался:

— Что хлопаешь глазами… как сова?!.. Прохлопали твою страну, профукали!.. Просрали!.. Всё! Пора сливать воду!

Мать молчала с подавленным видом, а старик, страдая больше от вчерашних физических страданий, выглядел сонливым и безучастным. Возникла пауза, которую заполнял чужой, бесстрастный голос теледиктора, но и он вскоре умолк — новости закончились и началась реклама. И все, наверное, так и сидели бы, не разговаривая, уткнувшись в мерцающий экран телевизора, если бы жена старика не посмотрела на дремлющего мужа и не произнесла нарочито шутливо:

— Эй, отец, очнись!.. Пойдем спать… совок! Пойдем, милый…

Старик вздрогнул, осмотрелся, неторопливо поднялся с дивана и отправился в спальню за ней следом.

 ***

С прогулки старик возвращался мимо школы и был задумчив. За углом школы, выскочив на переменку, стояли несколько школьников лет двенадцати. Они, поёживаясь от холода, покуривали — кто тайком, пряча сигарету, а кто открыто.

На старика никто не обратил внимания, а он, погрузившись в себя, едва разглядел самого бойкого из них, который и не пытался что-то скрывать от постороннего взгляда.

Старик, чуть замедлив шаг, сказал ему негромко:

— Зря закурил, сынок!.. Не вырастешь — коротышкой останешься…

Мальчишка, скосив на мгновение совсем не детский взгляд, продолжал с безразличным видом разговаривать с приятелями, словно старика с нравоучениями и не было вовсе. А его, привыкшего за долгую жизнь к человеческой глухоте, равнодушие курящих школяров уже не задевало — старик прошёл ещё с десяток шагов и лишь оглянулся на стайку мальчишек.

«Совсем воробышки, а уже никому не верят… Эх, воробьи-воробушки!» — подумал он с горькой тоской.

Старик, не торопясь, брёл по тротуару, иногда останавливаясь и оглядываясь, будто что-то потерял. Напротив торгового центра он заметил на высоком крыльце одиноко стоящего паренька в бейсболке. Для русской зимы заморский головной убор показался ему экзотическим.

Он присмотрелся к парню и узнал в нём того самого Абая, что повстречался ему в прошлый раз. И старик, совершенно неожиданно для самого себя, вдруг свистнул. Вышло это у него, к его собственному удивлению, так ловко и удачно, что Абай обернулся на звонкий свист. Старик помахал ему рукой — Абай заметил его, признал в старике своего нового знакомого и заулыбался во всю ширину своего скуластого лица:

— Э-э, папаши!.. Шутым!

Старик этих слов не расслышал, но, то и дело оборачиваясь, видел, как Абай долго и приветливо махал ему рукой вслед.

Вернувшись домой, старик с аппетитом пообедал — и весь остаток дня уже ничто его не беспокоило.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *