Повесть «Царапина»

 5.

Возвращаясь, старик иногда останавливался и, покачивая от удивления головой, приговаривал:

— Ей-богу, вылитый Абай… Ей-богу!

Так, задумавшись, старик чуть не прошёл свой подъезд, продолжая даже дома размышлять о случайной встрече с парнем-азиатом и возвращаясь к фронтовым воспоминаниям военной молодости.

Увиденный им парень был похож на рядового Абая из его взвода. Их азиатские фамилии старик не помнил, но в роте у них числился только один боец по имени Абай. Имена остальных, как старик ни напрягал свою память, почему-то все начинались на букву «м»: Муса, Муртаза, Мансур, Махмуд, Мирза, Малгабек…

Их лиц старик уже не помнил. Все они слились у него в памяти в одно лицо, и этим лицом теперь являлась смуглая, улыбчивая физиономия бойца Абая, который погиб в первом же для него бою и лицо которого старик запомнил на всю жизнь.

Старик вспоминал тот бой, когда их рота залегла в лощине, изрезанной овражками и пологими балками, прикрывая собой не слишком удобный, но всё же проходимый для вражеских танков участок вдоль поймы реки.

Ближе к полудню в лощине появились два дозорных фашистских танка и направились в сторону их позиций. Шли они по лощине довольно быстро, собираясь, судя по их поведению, пройти её до конца, до самого пригорка с перелеском, где ещё с ночи притаились наши самоходки.

Самоходки себя не выдавали, поэтому дозорными танками занялись стрелки из отделения ПТР, расположенные впереди взводных позиций. Ближний танк они подбили после второго выстрела, а вот с дальним произошла заминка. Этим воспользовался экипаж вражеского танка — сначала обстрелял обнаруженную позицию из пулемета, а затем, устремившись вперёд, легко, с ужасающей быстротой раздавил гусеницами зазевавшийся расчет ПТР.

Несколько молодых бойцов из пополнения, что находились в наспех вырытых окопах, перепугавшись, решили перебежать без команды в ближний овражек, где укрывался другой взвод. После окриков они ползком все вернулись, кроме единственного беглеца, которым оказался неосмотрительный Абай. Добежать до овражка он не успел —  пулеметная очередь из вражеского танка скосила его… Однако разгуляться этому танку они тогда не дали — спустя полминуты его подбил уцелевший расчет ПТР.

Вспоминать весь тот бой старику не хотелось, уж больно оказался он тяжёлым, а в памяти у него почему-то запечатлелась лишь нелепая смерть Абая, и его азиатское лицо, смуглое и улыбчивое.

Теперь вроде бы получалось, что парень-азиат у супермаркета, так похожий на Абая, возможно, и есть его правнук.

«Столько лет минуло… Просто так совпало, а жизнь потому и коротка, чтоб мы с ума от прошлого не сошли… — подумал он. — Теперь они все для меня на одно лицо — все Абаями стали…»

Старику даже показалось, что те далёкие события выдуманы им самим или причудились ему. Сумрак комнаты только усиливал такие ощущения; старику захотелось больше света, он подошёл к окну и стал смотреть на пришкольный двор, где дети катались с небольшой горки. По периметру, вокруг территории школы, обнесённой сетчатым ограждением, была проложена пустующая лыжня — и старик, увидев её, почему-то вспомнил позабавивший его когда-то случай.

…Приехав однажды зимой в столицу, он шёл по тропке, рядышком с которой пролегала такая же накатанная лыжня. По ней скользили на лыжах несколько ребят. Среди них старик увидел мальчугана — негра лет девяти. Тот изредка останавливался и что-то кричал вдогонку своим приятелям на чистом русском языке.

Старик — провинциал, не избалованный таким зрелищем, застыл на месте от неожиданности. Он так и простоял, пока мимо него не пронёсся юный чернокожий лыжник. Затем старик некоторое время удивлённо смотрел ему вслед и только после этого, улыбаясь, продолжил свой путь…

— С чего бы это вспомнилось, а?! — проговорил старик, глядя из окна на пустующую лыжню, и подумал: «Странно… Чего только в голову не взбредёт!.. Надо больше гулять на свежем воздухе, меньше думать… и не читать всякие книжки!»

Но он тут же мысленно одёрнул себя и тихо произнёс совсем не своим, как ему показалось, голосом:

— Бред!.. Какой всё-таки это бред!

Вечером, за чаем, дочь, внимательно посмотрев на старика, сказала с едва заметной усмешкой:

— Ты, пап, какой-то особенный сегодня!

— А что? — произнес старик без удивления.

— Гулял? — спросила она.

— Гулял! — ответил бодро старик. Ему вдруг захотелось поделиться с дочерью историей о встрече с парнем-азиатом у супермаркета. Однако вместо этого он зачем-то рассказал ей про тот забавный случай с тёмнокожим мальчуганом-лыжником, который без акцента лопотал по-русски.

Дочь слушала его, не улыбаясь, и только спросила:

— И когда ты успел всё это увидать?

— Я ж сказал — на днях… Возле нашей школы! — соврал старик, посчитав, что от этого история будет выглядеть смешнее, но тут же пожалел об этом — дочь оставалась по-прежнему невозмутимой, что ещё больше огорчило старика.

Она помнила эту историю, которую случайно услышала в пору своей молодости из разговора родителей, поэтому, пристально взглянув на старика, лишь повторила:

— Нет, пап, ты на самом деле сегодня особенный…

— Да что ты заладила… Особенный, особенный… — немного обиделся старик и, допив свой чай, отправился читать газету.

Чтение при искусственном свете быстро утомляло. Старик, отложив газету, побродил немного по квартире, после чего отправился в свою комнату, решив лечь сегодня пораньше. Однако, вспоминая минувший день, словно пытаясь запомнить его подробности на будущее, старик заснул не сразу.

Ночью ему приснился сон.

…Он поднимался на лыжах по пологому склону и оглядывался иногда назад на далекий родной городок, тонущий в зимних сумерках. Ему даже казалось, что он видит отсюда их слободку и родительский дом, над которым из печной трубы высоко клубится сиреневый столб дыма. Он медленно осмотрелся и заметил, что уже не один — за ним идёт на лыжах цепочка бойцов его взвода в белых маскировочных халатах.

Все они, смуглолицые азиаты и горцы, были похожи друг на друга, и старик, глядя на них, стал пересчитывать своих бойцов, беззвучно шевеля губами и вспоминая их имена: «Муса, Муртаза, Мансур, Махмуд, Мирза, Малгабек…» — удивляясь, как эти парни из знойных кишлаков и аулов так быстро научились скользить на лыжах…

Он только подумал об этом, как всё неожиданно погрузилось в темноту, лишь из вражеского дзота сверкало и непрерывно вырывалось пулемётное пламя, обжигая всё живое вокруг огненной смертью.

Старик подполз к дзоту совсем близко и бросил в ту сторону, где плясало смертельное пламя, несколько гранат, которые показались ему почти невесомыми, будто они были не настоящими, а деревянными, и гранаты, к его изумлению, упав рядышком с дзотом, не разорвались — просто плюхнулись в снег. Тогда он похлопал себя по бокам, пошарил в подсумке и, не найдя больше гранат, огляделся по сторонам.

Кругом была кромешная темень, поэтому старик не видел ни родительского домика на пригорке, ни залёгших на склоне бойцов своего взвода. Но зато он четко различал, как перед ним бешено сверкает огонь из дзота — и тогда старик, поднявшись с земли, бросился на яркое пламя из пулеметного ствола, накрывая его своим телом… И проснулся посреди ночи от собственного крика.

Он тяжело дышал, чувствуя, как учащенно и беспорядочно бьётся сердце в сдавленной груди.

— Что случилось, папа?! — услышал он через приоткрытую дверь тревожный голос дочери.

Старик молчал, приходя в себя, а дочь, вслушиваясь в тишину, проговорила:

— Ты живой?.. Что молчишь, а?!

Старик, отдышавшись, ответил тихим голосом:

— Пока живой…

— Ты чего кричал?!. Что случилось, па?

— Сон… Просто сон дурной приснился, — произнёс старик и чуть погодя добавил: — Всё нормально… Не беспокойся — иди спать.

Полоска света медленно уползла вслед за прикрытой дверью, а старик ещё долго лежал с раскрытыми глазами и, успокоившись, заснул снова лишь под самое утро.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *