Повесть «Царапина»

 3.

Бытовые заботы его не обременяли… И как только зимний день, и он сам набрали силу, старик вернулся к чтению повести. Больших откровений для себя он в ней находил, поскольку для современного человека ничего удивительного в повести уже не было. Но читая, он возвращался в те далекие годы и пытался взглянуть на повесть глазами человека из того времени.

Рассуждая, старик пришёл к мысли, что, наверное, и тогда эта повесть не слишком бы его ошеломила, ничем особым не поразила бы, как, впрочем, полагал он сейчас, и многих людей его поколения, прошедших через военные невзгоды.

«Зачем всё это? — раздумывал старик об авторе повести и о том непростом времени. — Для чего и для кого?!.. Для тех, кто руководил террором, сажал и гнал людей по этапам на погибель, стоял на вышках?!.. Для тех, кто прошел через эти муки и уцелел?!.. Или для остальных, кто знал про это, но молчал?.. А знали ведь многие, правда, не всё понимали, но такие были — немного, но были… Тех, кто не желал понимать, было, конечно, больше — они просто хотели жить и спокойно спать. Их судить трудно… Получается, повесть для других — для тех, кто тогда не жил, кто ничего этого не знает, чтоб лучше нас были… Пожалуй, да…»

Мысли о повести возвращали старика в прошлое, и он, тяжело вздохнув, проговорил:

— Позабудут!.. Всё равно позабудут — не их эта память…

Старик вспомнил военное время, когда после школы был призван в армию, окончил военное училище и командиром стрелкового взвода оказался летом сорок третьего года в самом пекле сражений. Как замещал комроты и принимал пополнение — молодых, необстрелянных ребят из южных кишлаков, горных аулов, степных прикаспийских селений, почти не знавших русского языка, не до конца понимавших, зачем они здесь, что такое война и кого они тут защищают?.. Недавно призванные, наспех и плохо подготовленные, еще не усвоившие элементарных команд, они часто гибли просто так, ни за понюх табаку, в первых же боях… Да и сам старик повоевал недолго, а затем, получив осколочные ранения, провалялся в госпиталях.

…Домой он писал, что ничего страшного с ним не случилось — правую руку ему не отняли, но вместо неё теперь висела почти безжизненная плеть, которая едва слушалась молоденького лейтенента, которого вскоре комиссовали.

Возвращаясь домой, он не понимал тогда, что ему чудесным образом повезло в этой жизни. Очутившись в родных краях и узнав о гибели многих родственников, однокашников, знакомых и друзей, он осознал, что судьба к нему была бесконечно милостива. А когда кто-то в ту пору интересовался его благополучным возвращением с фронта и спрашивал про ранение, он, уже не стесняясь, отвечал:

— У людей руки-ноги отнимают, а у меня рука, пусть и как плеть, но зато цела!.. В общем, ерунда — царапина…

— Легко отделался — счастливчик! — говорили ему люди, и старик, улыбаясь в ответ, им верил.

Жил он в небольшом городке на холмах, к которым со старых времен примыкали слободки, расположенные в низинах, изрезанных оврагами и речушками. Родительский дом располагался на пологой части широкого оврага, отделяющего слободку от городка. До революции на холмах обитали состоятельные горожане, там же находились главные городские здания и учреждения, а в слободках жил простой люд.

Война всё дальше и дальше отодвигалась на запад, а жизнь в городке, вдали от фронта, продолжалась своим чередом. Рука у него медленно и незаметно оживала, двигалась, подчиняясь ему всё лучше и лучше, и он даже научился ей здороваться, правда, немного странным образом: он протягивал правую ладонь, придерживая её левой рукой, и лишь после этого слегка пожимал обеими руками протянутую ему руку.

Он упорно тренировался и вскоре, научившись твёрдо держать школьную ручку, попробовал что-то написать искалеченной рукой. Сначала учился писать в тетрадках с прописями, как первоклашка. Но настоящих тетрадей с прописями на всех не хватало, поэтому приходилось выкручиваться — младшая сестра вручную линовала для него всю попадавшую под руку бумагу. И старик, как усидчивый школьник, научился выводить в этих «прописях» буквы по-детски крупным почерком. Эта привычка, как и странное кому-то рукопожатие двумя руками, остались  у него с той поры на всю жизнь.

После войны в городке заработали два института. И в один из них, заново научившись писать, он решил поступить — и поступил, ещё молодой человек, но уже инвалид и фронтовик, получивший на войне свой единственный боевой орден. И его нынешняя жизнь теперь мало отличалась от жизни таких же молодых людей, решивших учиться, несмотря на трудные послевоенные годы.

Институт располагался в центре города, на возвышенности, и каждое утро он видел институтское здание из своего окна. Наверное, если бы не это обстоятельство и его инвалидность, то молодая жизнь сложилась бы иным образом, однако в то время она потекла по кем-то определенному для него руслу, как речушка рядом с родительским домом, которая тихо журчала столетиями на дне оврага, а затем впадала в большую реку.

Учился он с охотой, даже с жадностью. Учёба давалась ему легко и рука не была уже такой немощной, как раньше, после ранения. Постоянные физические упражнения приносили пользу — покалеченная рука частично восстановилась — и он стал более уверенным в себе.

Как и все молодые люди, он задумывался о личной жизни — знакомых девушек у него хватало, а молодые парни его возраста были нарасхват. Но жениться не спешил, считая, что это следует делать после окончания института. Однако планы изменились на третьем курсе — в его жизни появилась девушка, с которой он познакомился обычным по тем временам способом — на летней танцплощадке городского парка.

Девушка оказалась симпатичной, задорной и боевой — в полном смысле этого слова: во время войны она служила связисткой и имела несколько боевых наград. Из армии девушка демобилизовалась два года назад и сейчас работала на фабрике.

В то жаркое лето некоторые посетители танцплощадки успевали после танцев окунуться и поплескаться в речке, чтоб освежиться в душную ночь. В один из таких вечеров новая знакомая позвала его с собой на речку. Он согласился, однако на пустующем ночном пляже раздеваться не стал, сказав, что ему расхотелось, и остался курить на берегу, вглядываясь в тёмную речную гладь, где слышались радостные возгласы ночной купальщицы.

Когда они возвращались с пляжа домой, девушка, взяв его за искалеченную руку, часто прислонялась к нему своим телом, отчего бывшему фронтовику становилось в эту лунную ночь не по себе. Она же, делясь своими ощущениями после ночного купания, неожиданно спросила его:

— А ты на речке меня застеснялся, да?

Сначала он засмущался, а потом, набравшись храбрости, всё ей рассказал… И про жаркое лето сорок третьего года, и про свою роту, которая почти вся погибла в тех тяжёлых боях, и про свое ранение, в результате которого он стал одноруким — при двух вроде бы руках в наличии.

Они некоторое время молчаливо стояли у подъезда её дома, потом она вдруг прижалась к нему и прошептала:

— А я всё равно тебя люблю… такого, однорукого! — и, отстранившись, так улыбнулась ему, что он запомнил этот миг и её улыбку на всю жизнь.

Чудесные мгновения пролетели и она, попрощавшись с ним на бегу, исчезла в подъезде. Ошеломлённый, он простоял несколько минут, замечая, как его душа впервые переполняется еще незнакомыми, но необыкновенными чувствами… Осенью они поженились, а через год у них родился сын, который принёс им новые заботы и радости.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *