Повесть «Царапина»

 12.

Сын старика после увольнения за прогулы и расставания с последней пассией запил, насколько хватило денег, после чего медленно и болезненно начал возвращаться к нормальной жизни.

Его последний запой отличался от предыдущих лишь одним, но важным обстоятельством — после разрыва со сладкой, но, как оказалось, коварной тигрицей, к алкогольной депрессии добавился душевный надлом от глубокого разочарования и окончательного крушения веры в прочные отношения с какой-нибудь женщиной в будущем.

Что касается работы, то устроиться на неё в провинции нынче было делом сложным, к тому же многие в городе слишком хорошо его знали, а нелестная молва и последние, пёстрые записи в трудовой книжке только усугубляли проблему. По чьему-то совету он отправился на завод, где начиналась его трудовая биография после окончания института.

Родной завод медленно умирал, оживая лишь на время, когда получал весьма скромные государственные заказы и такое же финансирование. Работы там поубавилось, а квалифицированные кадры вымыло мутным потоком нахлынувших экономических реформ.

На заводе ему предложили невысокую должность с весьма скромным окладом, позабыв его прошлые заслуги. Завод напоминал ему теперь не боксера в нокдауне, а боксерскую грушу, набитую чем-то ценным, из которой все что-то выколачивали, торопливо и ожесточенно, в меру своих возможностей и испорченности.

Предприятие располагалось в том же районе, что и квартира дочери, где сейчас жил старик. Задержки с выплатой зарплаты на орденоносном заводе всё ещё продолжались, потому, чтоб хоть как-то поправить свои безрадостные финансовые дела, сын старика иногда захаживал в обеденное время к сестре, отведать её домашней стряпни.

Сестру он заставал дома редко, поэтому обед ему разогревал чаще всего сам старик, но никогда за стол с сыном не садился, а уходил в гостиную. Там он усаживался в кресло и будто бы ненароком интересовался жизнью великовозрастного отпрыска.

Сын отвечал вежливо, но без особой охоты и как-то устало, словно общался с человеком, который ему безразличен. Старик не обижался, понимая, что пьющих окружающие их люди интересуют мало, если вообще интересуют, да и собственная жизнь этих рабов порока, как полагал он, волнует лишь отчасти.

На заводе теперь командовали новые начальники, были другие порядки и уже совсем иная атмосфера. Всё это сыну не нравилось — там он сразу почувствовал себя лишним и даже немного униженным, поэтому почти ничего не рассказывал отцу о своей работе.

Старик, беседуя с неразговорчивым сыном, делал неутешительные выводы: «Кругом у него одни хапки и жлобы… И эти, как их… совки!.. А кто он сам-то?.. Кто?!.. Похоже, кроме гонора ничего у него не осталось. А ведь было, было многое — и куда это всё подевалось…»

Сына такие мысли не посещали. Он плохо помнил, что было с ним десять или пятнадцать лет назад — в его короткой памяти задерживались лишь текущие дни. Потом и они, однообразные и бестолковые, сливались в один длинный, пустой и бессмысленный день.

Свою настоящую жизнь, как, впрочем, и будущую, он теперь воспринимал размыто, не желая думать о причинах бедности, грядущих болезнях, своем одиночестве, пугаясь даже намёков на это. Конечно, в памяти ещё теплились воспоминания детства и юности, однако не все они вызывали только радость или светлую грусть.

…Он до сих пор помнил, как однажды залез со сверстниками в чужой сад, самый большой и богатый в их округе, где росли лучшие яблоки, груши, сливы и много чего другого. Они же в тот раз позарились на груши. Сад почти не охранялся, лишь на ночь хозяева выпускали, оставляя на привязи, крупную злую овчарку.

Надеясь на безнаказанность, мальчишки залезли в сад днём, но были замечены хозяйским сынком, учеником выпускного класса, здоровым и заносчивым парнем, которого побаивались многие местные жители. Воришки, застигнутые им, бросились в сторону ближнего забора, который выходил на другую улицу.

Забор оказался высоким — перемахнуть его удалось ни всем. Неудачником оказался он, тогда будущий второклассник. Преодолеть преграду ему сначала помешал чуть приспущенный ремень, а потом он неудачно зацепился за верхушку забора штаниной и повис вниз головой, беспомощно размахивая руками.

Ловкий хозяйский сынок стащил его с забора, потом снял злополучные штаны с юного воришки и тут же начал пороть мальчишку его же собственным ремнем. А он, пытаясь безуспешно вырваться из цепких рук здоровяка, слышал лишь возмущенный женский голос, который издалека совестил старшеклассника и требовал прекращения порки, но здоровяк ни на что не реагировал и продолжал свое дело.

Размеренные удары ремня обжигали оголенную задницу, но ещё больше жгла сына обида за унизительность прилюдного телесного наказания. От стыда он боялся оторвать от земли свой взгляд, но когда всё-таки оглянулся, то заметил, сквозь брызжущие слезы, за небольшой кучкой зевак человека, похожего на отца. Тот неторопливо шёл по мостовой на другой стороне улицы и поглядывал на это зрелище.

Спустя время, чуть успокоившись и вернувшись домой, он первым делом спросил у тётки об отце. От неё он узнал, что отец недавно отправился в посёлок, к приятелю по работе, и там задержится до вечера, чтоб встретить мать возле фабрики после ночной смены.

Про случай с поркой сын никому не рассказывал, но случайно подслушал негромкий разговор родителей. Мать наставляла отца кого-то приструнить, чтоб всякие сопляки, как говорила она, не распускали рук на их кровиночку, на что тот отвечал ей чуть раздражённым голосом:

— Мне что, драться с ним надо было, да?!.. И вообще, за проступки отвечать надо!

Так он понял, что отец всё видел — и не заступился…

Минуло много лет, в жизни его произошли события более значительные и важные, чем тот случай у забора, но в память он врезался, да так крепко, что никогда уже не забывался.

 ***

Дела на заводе, когда-то родном, меж тем шли привычно — ни шатко, ни валко, да и сам он, утратив за эти годы профессионализм, потерял к работе не только творческий, но и всякий другой интерес, кроме денежного.

Отношения с детьми от неудавшихся браков тоже не доставляли ему нынче сколько-нибудь ощутимого тепла. Дети вроде бы не сторонились пьющего отца, даже иногда с ним советовались, однако встречались с ним всё реже и реже, и удалялись от него всё дальше… Он замечал это не сразу, лишь трезвея, когда начинал переосмысливать происходящее вокруг него.

«Не срослось… Не срослось, видать, у меня с ними…» — сожалел он в такие минуты, но жизнь свою и привычки менять не собирался.

Запил он привычным способом — в одиночку… Пил без всяких собутыльников и сомнительных приятелей, находясь всё время дома, и выходил лишь за едой и водкой до ближнего магазинчика или в аптеку неподалёку, где покупал флаконы с настойками на спирту, ласково называя их фуфыриками.

Ещё не напившись, он начинал разговор со своим единственным незримым собеседником, что-то бубня себе под нос.

— Сказочник ошибся… Ошибся! — бормотал он. — Солдатик оказался не стойким… И не оловянным.

На его лице появлялась злая усмешка и он, тихо посмеиваясь, приговаривал:

— А он оказался живым!.. Живым!.. И попал не в переплавку, а в крематорий…

Опьянев, он засыпал — ненадолго или до следующего дня; проснувшись, продолжал пить дальше, не желая страдать от похмелья. Иногда на него что-то находило… и он совершал необъяснимые, порою отвратительные поступки.

В ту весеннюю ночь он швырял в стену комнаты аптечные флаконы. Флаконы не разбивались и с шумом отлетали от стены. Тогда он взялся за бутылки — и первая же бутылка, брошенная им, разлетелась вдребезги, с красивым звоном. Ему это понравилось, он достал другую, внимательно разглядывая яркую бутылочную наклейку. На ней красовался большой герб с золотистым двуглавым орлом. Пьяный взгляд его стал осмысленным, и он произнёс вдруг с пьяной жалостью в голосе:

— Никуда эта шизоидная птица не полетит… с этой гламурной короной над безмозглой башкой! — и, помолчав немного, добавил, будто протрезвев, достаточно внятным и безжалостным голосом: — У неё одно крыло — жажда халявы, а другое… а другое — жажда наживы!.. Па-а-аэтому она обречена!

Бутылка, ударившись о стену, разлетелась на части ещё звонче, чем предыдущая. Потом он швырнул ещё одну, за ней следующую… Не прошло и минуты, как за стеной панельного дома с плохой звукоизоляцией раздался озлобленный мужской голос.

Мужчина громко ругался, называл точное время и требовал тишины. Крик соседа чем-то позабавил сына старика — он странно заулыбался и прекратил метания бутылок — у него их просто не осталось.

Запой этот оказался самым тяжёлым для него — изношенное сердце не выдержало… Из пьяного штопора ему удалось выйти лишь в обнимку с собственной смертью.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *