Повесть «Царапина»

 11.

После обеда старик сидел в кресле и о чём-то размышлял, иногда поглаживая лоб. Его пальцы случайно касались запёкшейся царапины — старик при этом вздрагивал, отдергивая руку, и мысли у него сбивались.

Он начинал смотреть на свои руки, на которых виднелись не только отчетливые шрамы, но и следы, едва различимые на старческой коже, и, вглядываясь в них, пытался что-то вспомнить.

На его дряхлеющем теле сохранилось много отпечатков времени, правда, не все события, связанные с ними, оживали в памяти старика. Фронтовые ранения в счет здесь не шли — их невозможно было забыть, а вот остальное — оно поблекло или стерлось навсегда…

Старика привлёк один шрам на указательном пальце, приметный лишь своей причудливой изогнутостью, и он попытался воскресить в памяти историю его происхождения.

В его памяти всплывали неясные, как обрывки забытого сна, эпизоды пионерского похода по берегу реки. Это были, наверное, самые яркие мгновения школьных каникул, которые он хранил в себе из того уже бесконечно далёкого детства.

…И он вспомнил, как пробираясь с пионерским отрядом юных археологов вдоль крутого берега, к которому вплотную подступали густые заросли кустарника, бросил случайный взгляд на речную воду и заметил что-то необычное. Отстав от своих спутников, он продрался сквозь кусты к краю берега, где чуть слышно плескались волны, и увидел там туловище крупной лошади.

Набегающие волны легко вздымали и колыхали в речной воде бурую гриву и хвост; лошадиная морда скрылась уже под водой, а вздутый живот и круп лошади, выступающие из реки, уже облюбовали мухи и слепни.

Вид мертвой лошади отпугнул его, не успевшего привыкнуть к смерти, и он поспешил удалиться с этого места. А их отряд вышёл из зарослей на открытый берег с песчаной отмелью и устроил привал с обедом.

Что они ели в тот день, старик давно забыл, но прекрасно помнил, как они варили на костре кисель в ведре, а потом пили его, обжигаясь, кто из кружек, а кто из стеклянных банок.

Он пил из банки, решив тут же помыть её, ещё горячую от киселя. В холодной речной воде банка лопнула и острый осколок порезал ему указательный палец. Порез получился кривым, глубоким, поэтому из него быстро хлынула кровь. Никаких бинтов и прочих медицинских средств под рукой не оказалось, и он, скинув с себя майку, обмотал ею палец, а затем и всю руку.

Палец болезненно ныл и он ещё долго сидел на камне, взирая с тоскливым видом, как радостная ребятня из пионерского отряда шумно резвится в реке…

Старик закрыл глаза и, откинувшись в кресле, попытался задремать, но вдруг резко привстал, словно очнулся от полусна, хотя ещё не успел толком в него погрузиться.

После недавних воспоминаний разные мысли, порою самые неожиданные, тревожили его сознание и не давали ему покоя.

— Откуда там взялась дохлая лошадь? — произнёс он с недоумением. — Не прискакала же с другого берега!

Было и впрямь странно… Лошадь так запросто попасть в яр не могла — здесь было что-то другое…

Мысль о лошади не выходила у него из головы, но это его не удивляло. Ему, наоборот, казалось странным, что тогда, ребёнком, он не пытался понять, как она оказалась на его пути, и теперь старик даже корил себя за это.

«В те времена скот на баржах перевозили… — вспоминал он. — А та лошадь, похоже, заболела… или померла, вот её и сбросили в реку!.. А может, буйной была, норовистой, сама ломанулась сгоряча в воду… На барже неволю свою почуяла… И такое, наверное, бывало…»

И старик загрустил, представив на миг, как за ненадобностью сбросили ту самую лошадь с огромной баржи, плывущей по бесконечной, как время, реке в безбрежный океан чуть ли не вселенских размеров.

«Может, и меня уже свалили, а?.. Махнули на меня рукой… — подумал старик, сравнив себя с той лошадью. — И только ли на меня одного… Да что я — я лишь песчинка… Махнули, видно, на всех — вот в чём беда…»

Он посмотрел на указательный палец с чуть различимым и понятным лишь ему одному шрамом, почесал лоб, едва не задев царапину, и медленно проговорил:

— А так бы всё и забыл… Если бы не боль и не кровь… Чтоб всю правду узнать, надо, получается, всех убитых и замученных выслушать — это же немыслимое дело!

 ***

За ужином старик разговорился с дочерью, выложив разом все свои впечатления и думки за прошедшие дни… Про молодого азиата Абая, с которым познакомился у супермаркета, про матёрого бородача, которого повстречал на прогулке, про шрам на указательном пальце и даже про несчастную лошадь.

Рассказывал он живо и чуть взволнованно, а дочь с интересом и некоторым удивлением слушала его рассказ. Но когда весь запал у старика иссяк и он умолк, она остудила его, сказав довольно равнодушным тоном:

— И зачем это тебе?.. Не пойму. Меньше помнишь — лучше спишь. А ты — про берега, отложения, окаменелости… Папа, очнись! Мы уже окаменели — жизнь нынче такая!

Старик возражать ей не стал, но, почувствовав холодок, которым сейчас повеяло от дочери, сам себе показался неловким и чудаковатым.

После ужина старик с умным видом пролистывал газету, испытывая в душе неприятный осадок от разговора, и, чтоб как-то успокоить себя, неожиданно спросил у дочери:

— А где наш старый стул, обитый кожей?.. Давно не вижу — куда он подевался?

Дочь странно взглянула на него — её удивление было теперь совсем не тем, с каким она слушала старика за ужином.

— Ты о чём, пап? Что с тобой?!.. Его здесь отродясь не было! — сказала она, ещё пристальнее всматриваясь в него, а затем громко спросила:

— Ты что, забыл?!.. Эта рухлядь в твоей квартире осталась!

Старик чуть опешил и, не понимая до конца своей оплошности, ответил по-военному, почти не раздумывая:

— Виноват!.. Промашка вышла, виноват!

 ***

Когда дочь отправилась с ночёвкой к своему другу, оставив его в одиночестве, старик долго бродил по квартире, ко всему присматриваясь, словно что-то потерял.

Лег он вовремя, заснул быстро и спал долго, без всяких сновидений. Зато дочери старика после романтической ночи со своим возлюбленным снился сон, будто она лежит на акушерском столе, а вокруг неё, как в роддоме, толпится консилиум врачей в каких-то странных халатах — белых, но не медицинских, а маскировочных.

Врачи, смуглые и серьезные мужчины, кого-то ей напоминали. И она, беззвучно шевеля губами, пересчитывала их по лицам, словно своих знакомых, называя необычными именами: «Муса, Муртаза, Мансур, Махмуд, Мирза, Малгабек…»

Потом среди них неожиданно появился широкоскулый, смуглый парень-азиат.

«Салам, Гюльчатай!.. Эте я, Абай! — произнёс он. — Высё будет якши!.. Папаши нашальник жива, а маторый бабай ушла сама!.. Совист маторый силно мучал… Так мучал, так мучал, что савосем маторый скушал!.. А нашальник папаши жива!»

Абай широко улыбнулся дочери старика обворожительной восточной улыбкой, подмигнул ей и исчез…

Дочь, проснувшись, что-то несвязанно пробормотала, а затем, беззвучно чертыхнувшись, чтоб не разбудить сердечного друга, решила, что ей снился дурацкий сон.

Однако днем, вспоминая его, она радостно хмыкала и на лице у неё светилась загадочная улыбка.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *