Повесть «Царапина»

 10.

Последние дни выдались непогожими… После короткой оттепели с неприятными последствиями в виде гололедицы старик не совершал пеших прогулок и почти не выходил на улицу. Иногда, чтоб купить хлеб или молочные продукты, он отправлялся в крохотный магазинчик в том же доме, где проживал.

В доме дочери он никого не знал, поэтому, возвращаясь, никогда не задерживался в тесном и безлюдном дворе.

Хмурая зима отступала, а временами даже задиристо выглядывало яркое солнце, но серый цвет в природе продолжал преобладать, и безликая жизнь в пустой квартире казалась старику в такие дни особенно унылый.

Излить свои самые сокровенные мысли и тревоги после смерти жены было уже некому… Он не мог, как случалось прежде, прикоснуться своей растревоженной душой к близкой, созвучной ему душе, чтоб поделиться с ней печалями и успокоиться.

С дочерью, в отличие от сына, старик чувствовал себя комфортно, отношения у них были прекрасные, но он безвозвратно утратил ту невосполнимую духовную связь, какая соединяла их с женой, а найти взамен этому ничего не мог. И в прошлую ночь к нему во сне снова пришла умершая жена.

…Она принесла с собой старый стул со спинкой, обитой протёртой до блеска кожей, поставила недалеко от кровати, села на него и долгим, неотрывным взглядом смотрела на старика. Лицо у неё было грустное и утомлённое, словно она присела рядом с ним после тяжких трудов.

Старик вглядывался в молчаливую жену, замечая на усталом её лице каждую родную ему чёрточку и самые неприметные родимые пятнышки. Он видел натруженные руки жены с раздутыми, синими венами, которые она держала на коленях, на тёмном переднике, и старику становилось её невыносимо жалко.

От возникшей жалости ему захотелось взять жену за руки и привлечь к себе. И когда он, приподнимаясь с кровати, попытался это сделать, протянув к ней руки, то всё вокруг неожиданно исчезло, и старик, проваливаясь в пустоту, очнулся от сна…

Сновидение явилось на исходе ночи, и старик, уже больше не засыпая, так и пролежал до рассвета с открытыми глазами и сумбурными мыслями. Он слышал, как встала дочь, собираясь на работу, а когда она ушла, выбрался из постели и стал медленно бродить по квартире, будто кого-то искал, пока не зашёл в полутёмную ванную комнату.

Там он умылся холодной водой и, решив не бриться сегодня, отправился на кухню завтракать. Впрочем, ел он вяло, без аппетита, будто выполнял необходимое и тягостное дело.

День, всё ещё короткий, тянулся для одиноко скучающего старика долго — он приуныл, лишь немного оживившись, когда с работы вернулась дочь.

Вечером, за ужином, внимательно посматривая на отца, она спросила его:

— Пап, ты что, опять зацепился за дверцу шкафа?

— Нет… — ответил он с недоумением.

— Может, где-то ударился сегодня? — продолжала расспрашивать дочь.

— Не цеплялся и не ударялся, — ответил он и спросил, слегка удивившись: — А что?

— Да у тебя на лбу… не то царапина, не то ссадина… В том же месте, что и в прошлый раз.

— Ссадина? — ещё больше удивился старик, на секунду задумался — и вдруг покраснел, будто нашкодивший мальчуган, которого в чём-то уличили.

Дочь, заметив перемену в нём, поспешила успокоить:

— Да ты не волнуйся!.. Там просто царапинка… очень маленькая. Потому ты и не заметил её.

Краснота медленно схлынула с лица старика, оно вновь посерело, приняв безразличный вид, и разговор перекинулся на разные пустяки.

После ужина старик стал придирчиво разглядывать в ванной комнате свое лицо; царапина, увиденная на лбу, его чем-то озадачила — похожие по очертанию следы у него появлялись на этом месте без всяких причин и раньше, но он никогда не придавал им значения.

Сейчас он почему-то огорчился, обнаружив на лбу приметный след, но не хотел расстраивать себя перед сном неприятными мыслями, поэтому гнал их прочь, бормоча себе под нос:

— Бред… Просто бред… Чушь собачья!

***

На следующий день, прослушав утренний прогноз погоды, старик подошёл к окну, долго всматриваясь в непорочное от безупречной голубизны небо, залитое до краев щедрым солнцем, и многозначительно произнес:

— Помягчело…

Денёк выдался хорошим, помех с гололедицей не наблюдалось, и в полдень старик отправился на прогулку.

Во время неспешного променада по своей любимой аллее он встретил незнакомого человека — бородатого мужчину весьма почтенного возраста, которого здесь никогда ранее не встречал.

Седобородый незнакомец в причудливой, старомодной шапке и длиннополом китайском пуховике песочного цвета кого-то ему напоминал… Он шел медленно, слегка опираясь на дюралюминиевую лыжную палку, изредка останавливаясь и озираясь по сторонам каким-то потусторонним, но осмысленным взором, словно мудрый пришелец из прошлого.

Могучая борода незнакомца свисала ему на грудь, а из-под густых седых бровей, нависших над глубокими глазницами, на мир взирали пытливые глаза. Когда они сблизились, посмотрев друг на друга, то старик улыбнулся незнакомцу. Ответной улыбки на лице деда он не увидел — суровый взгляд бородача не оттаял, а пронзительные серо-зелёные глаза лишь расширились, будто от мимолетного удивления.

«Матёрый дедок… Матёрый… — подумал про него старик не то с издёвкой, не то с обидой, тут же удивившись: — Чего это я?.. Будто мальчишка… Да он, наверное, мой ровесник… или чуток старше…»

Старик остановился, наблюдая, как бородач неторопливо удаляется от него вверх по аллее.

«Иван Сусанин!» — промелькнула у него незлобивая мысль, но душа старика почему-то отвергла это сравнение, и через мгновение у него возник другой образ, который ему показался убедительным настолько, что старик, поражённый им, тихо сказал сам себе:

— Лев Николаевич… Ей-богу, как с картинки!.. Точно!.. Матёрый человечище!

И старик представил себе, как этот бородач пойдет дальше, до конца аллеи, потом через рощу, всё дальше и дальше, из конца зимы в самый разгар лета, и уже не по асфальту, а по проселочной дороге, среди бесплодных колхозных полей, заросших бурьяном… И там, остановившись, призадумается, горестно вздохнет и скажет:

— Всё кругом колхозное, всё кругом ничьё… — затем окинет своим пронзительным взором пустующие поля, безлюдные, вымершие окрестности… и громко добавит с укором:

— Казёнщина!..

«Вот бы с кем потолковать — с матёрым человечищем!.. О нас, просто за жизнь! — рассуждал старик, усмехаясь больше над собой, чем над воображаемой картиной. — Только о чём его спрашивать-то, а?.. Про совнарком, наркомат… про эту, язык сломаешь, парт-сов-хоз-номенклатуру… или социализм с человеческим лицом?.. Да он таких уродливых слов не слыхивал и жизнь нашу ему не понять…»

Старик, задумываясь, тяжело вздыхал: «Нет!.. Уж лучше спросить о нём самом… Зачем, почему и куда он подался на старости лет?.. Может, просто маразм наступил?.. Чушь!.. Я же не маразматик, а он — глыба, с ним быть такого не могло!»

Бородач, похожий на Льва Николаевича, добрёл почти до конца аллеи, но в сторону рощи не направился, а свернул наискосок, в ближний двор, и скрылся за домами.

Старик же, проводив его взглядом, вдруг на что-то обозлившись, неожиданно подумал про исчезнувшего незнакомца: «А всё же… кто он?.. Может, номенклатурщик? До таких лет дожил… Вместо фронта, небось, плясал в ансамбле НКВД… или на вышке в тулупе приплясывал…»

Старик потоптался минуту на месте, словно заблудился, и лишь затем двинулся не спеша обратно, возвратившись домой в растрёпанных чувствах, что бывало с ним после прогулок крайне редко.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *