Рассказ «Иваново счастье»

Ироничный рассказ про смысл жизни и счастье

Рассказ про смысл жизни и счастье. Юмор с иронией

Недавно Иван Михайлович Иванов узнал, что, оказывается, есть Международный День Счастья, учреждённый Организацией Объединённых Наций. А сегодня он случайно услышал по радио, что «…мы не хомяки: поел, поспал — и лопух на могиле…»

«Нет, ребята, мы хуже хомяков, — подумал Иванов, не соглашаясь с радио. — Основное отличие лишь в том, что хомяки не знают, что они хомяки, а мы знаем… Если было бы иначе, то планета Земля, как доказывает наука, была бы совсем другой без нас, по крайней мере, красивей и чище… А будущее Земли — это необитаемый Марс, где яблони цветут только в песнях, а в натуре там нет даже лопухов… Такое будущее приближают не хомяки и прочие животные, а, к сожалению, многочисленные хомосапиенс, которых больше семи миллиардов…»

Иванов был уже немолод, поэтому смысл жизни не искал, как бывало в молодости… Ещё он точно знал, что смысл жизни — найти в ней счастье, а оно, как полагают некоторые двуногие особи из хомосапиенс, не такое уж эфемерное — у него есть устойчивые стереотипы и материальные атрибуты. И в голове Иванова уже сформировались достаточно прочные, почти непоколебимые стереотипы сознания, однако ему, как и многим, явно не хватало в этой жизни многих реальных и осязаемых атрибутов, поэтому счастливчиком он себя не считал, но и не слишком печалился по этому поводу.

А в это время какой-то бодрячок весёлым и задорным голосом начал беседу по радио про смертность, про инсульт, ишемическую болезнь сердца и тому подобное. Иванов не любил такие передачи, поэтому заткнул говорливого бодрячка и переключился на интернет, где, среди прочего, узнал печальную новость о том, что в Брянской области четырёхлетний малыш утонул в ванне, а вот в Москве шестилетний ребёнок выжил после падения с шестнадцатого этажа…

— Бедным провинциалам не везёт изначально, а юному москвичу счастье обломилось дважды, — тоскливо комментировал Иванов. — Первый раз, когда младенец родился в столице, а второй, когда он выжил после падения…

«Реально лишь рождение и смерть, а всё остальное — это только наше эго и его фантазии со всякими иллюзиями, — сурово рассуждал Иванов. — У хомяков этого нет, поэтому… поэтому они счастливые».

Но быть счастливым хомяком Иванов не желал, продолжая размышлять о человеческом счастье. «Своё счастье мы фантазируем, ублажая собственное эго, — усмехался он, — а затем добиваемся его любыми путями, как хотим и как можем… Отсюда многие люди живут в дисгармонии друг с другом, с окружающим миром и виноваты в этом только сами…»

— Слишком муторно… много философии, — самокритично оценил вслух свои мысли Иванов и решил чем-нибудь себя развеселить. Он представил, что впал в летаргический сон, как герой одной новеллы, но проспал гораздо больше его, около четверти века, и недавно пробудился от спячки.

…Вчера, утром, он проснулся, включил трёхпрограммник и убедился — работает, затем послушал радио и, ужаснувшись, решил на улицу пока не выходить. «Надо обрасти информацией, а уж потом, можно… — осторожничал Иванов. — Жрать есть что: сухари «Столичные» и консервы «Завтрак туриста», слава Богу, уцелели и вроде бы съедобны».

Телевизор работал, но сигнал от коллективной антенны, похоже, отсутствовал. От комнатной антенны Иванов настроил прилично лишь один канал и начал увлечённо смотреть всё подряд. «Полный дурдом… — резюмировал он к полудню после трёх часов просмотра. — Союз нерушимый, как я понял, рухнул… Но к этому всё шло, недаром народ шутил, мол, эта перестройка закончится перестрелкой… Украина, видимо, бунтует, в каком-то городишке за день уже шесть трупов… От РСФСР осталась только РФ».

Быстренько перекусив уцелевшими припасами, Иванов затем слушал по радио очень эрудированного и беспощадного, но с добрым юмором правдоруба, кажется, писателя — какого-то Мишку Швеллера. Он отвечал народу на вопросы в прямом эфире. Иванов удивился наивности вопросов от публики: «Неужто у нас ещё столько идиотов, ищущих правду по телефункену?»

Иванов приглушил приёмник и задумался. «Эти люди, хотя и разные, но вопросы у них явно не интеллектуальные, а очень замшелые, даже дубоватые… — иронизировал он. — А этот Швеллер, видать, давно тут, поэтому устал на них отвечать. Наверное, эти люди его утомили, а он, возможно, их… Короче, они достали друг друга!»

Вечером Иванов смотрел что-то похожее на ток-шоу, где участвовало несколько мужиков-политиков и экспертов, а солидный на вид мужик с Украины был даже с фингалом… Ни одной знакомой рожи, хотя один ханыга кого-то ему напоминал. Иванов, кажется, видел этого говоруна ещё в советской Москве, в Лужниках. Он митинговал на барохолке и что-то базарил про либеральную демократию, а сейчас этот балабол перед кем-то извинялся… А вот мужик с фингалом под глазом метит в президенты Украины — интересно!.. Но всё равно — сплошной туман — слишком много базара и никакой ясности!.. Потом появились эти… либералы и базар лишь усилился.

Ведущий шоу с птичьей фамилией вёл себя не по-птичьему — всех перебивал, и базара становилось ещё больше. Мусолили затёртые мыслишки, а новой, живой мысли Иванов так и не услышал. Может, этот дятел с птичьей фамилией ни тех пригласил или никого в стране уже ни осталось, кто опилками здраво шевелить может?.. Но самое интересное за этот день было то, что Иванов впервые увидел по телевизору главу этой новой РФ!.. Мужик ему сразу понравился, особенно, его фамилия… Ни Распутин, ни Двапутин, ни Трипутин, а просто — Пу-тин!.. Это, видно, по-нашему: Ле-нин, Ста-лин, Ель-цин, Пу-тин… А этот… Ельцин, который под простака косил, ну, который в троллейбусе с народом ездил — куда-то пропал — про него Иванов так ничего путного и не услышал. А так, всё по-старому… Когда Иванов заснул, самыми популярными были слова: «демократы», «путаны», «нал», «наехали». Сейчас тут мало чего изменилось, почти тоже самое: «либералы», «путин», «бабло», «понаехали»… В общем, продолжение следует!

Однако развеселить себя Иванову так и не удалось, и он, по-прежнему, был задумчив и хмур. Грустные мысли не спешили его покидать, а тут ещё позвонил Петров — приятель и бывший сослуживец, который редко сообщал ему радостные новости.

— Знаешь, а Витюхе Сидорову вторую ногу отняли, — сказал Петров чуть сокрушённым голосом.

— Смотри-ка, не везёт мужику, не везёт… — посочувствовал Иванов. — И как он теперь?

— Как-как… на коляску пересядет.

— А с кем он сейчас живёт? — поинтересовался Иванов.

— Раньше жил в квартире у своей гражданской жены, но, похоже, его оттуда попёрли, — рассказывал Петров об их общем знакомом.

— А сейчас где? — почти машинально, без всякого любопытства спросил Иванов.

— Вроде к сестре родной… перебрался… — печально протянул Петров. — Ему больше деваться некуда…

— Жалко, очень жалко… — сказал Иванов, не найдя больше других слов, и почему-то вспомнил молодых женщин и девушек, которые часто указывали Сидорову на его отнюдь не безвредную страсть к сладкому. Он же всем отвечал одинаково, пытаясь выглядеть серьёзным: «У меня было голодное детство…» Но глядя на блудливо-плутовскую физиономию сладкоежки, никто из них ему не верил.

Витька Сидоров не был Иванову ни другом, ни приятелем, хотя в прошлом они больше десяти лет проработали в одном отделе. Уже позже Иванов узнал, что Сидоров страдал сахарным диабетом, а сейчас искренне жалел бывшего коллегу по работе, который запомнился ему лишь несдержанным характером, склонностью к похабному юмору и непомерной тягой к сладкому.

Говорили приятели по телефону недолго.

— На выборы пойдёшь? — равнодушно спросил Петров — последнее время они голосовали на одном участке.

— Не знаю, — нехотя ответил Иванов, — думаю пока…

— Надумаешь — звякни, — произнёс бывший сослуживец, не меняя интонации, и они попрощались.

В это воскресенье, в день выборов, Иванов вышел из дома утром, после десяти, и неторопливо направился в глубину квартала, где располагался зелёный рынок. Было не по-сентябрьски прохладно и накрапывал дождичек, однако людей, гуляющих по улицам, было достаточно. В большинстве, как полагал Иван Михайлович, это были избиратели, уже успевшие проголосовать или те, кто ещё только собирался это сделать.

Выглядели они нормальными и привычно погруженными в простую жизнь обывателей с повседневными заботами. Намордников виртуальной реальности и прочих девайсов Иванов ни у кого не обнаружил; даже у встречных собак, которых выгуливали поблизости, не оказалось обычных намордников, видимо, из-за их воспитанности.

Выборного ажиотажа он нигде не заметил, хотя прошёл мимо двух школ, где размещались избирательные участки. Зато на небольшом и аккуратном рынке было многолюдно. Иванов знал, зачем сюда пришёл, поэтому быстро отоварился картошкой и чесноком.

На обратном пути, из выборного динамика на парадном фасаде школы, вслед Иванову доносились бодрые детские голоса, распевающие песенку:

Мы дети солнца,

Мы дети солнца,

Мы дети двадцать первого века!

По дороге Иванов заглянул в хлебную лавку. Около витрины с окошком для продажи хлебобулочных изделий стояла пожилая женщина с очень смешливой девочкой, похожей на куклу. Девочка подпрыгивала и кричала радостным голосом:

— Сушки!.. Сушки!.. Сушки!

Было очевидно, что забавной девчонке понравились румяные сушки, и она желает, чтоб бабушка купила ей этих сушек.

Неподалёку от лавки остановились немолодые и приличные на вид люди. Они вели негромкий разговор, который доносился до Иванова. Иван Михайлович навострил уши, а вот женщина с ребёнком не обращали на этих людей никакого внимания. «…У них всё рано или поздно превращают в мюзикл… — говорил невысокий мужчина в очках. — У нас почти всё начинается с бунта и крови… затем плавно перерастает в этот… тотальный клуб весёлых и находчивых или что-то подобное… потом всё традиционно заканчивается всеобщим маразмом… а далее всё повторяется снова…»

«Либерал…» — мгновенно и равнодушно оценил говорящего Иванов. Он не стал больше прислушиваться к приличным людям, а весело произнёс, обращаясь к девочке, которая нервировала бабушку:

— А лепёшку из отрубей не желаешь?!

Девочка замолкла от непонимания и перестала дурачиться.

— Да, я тоже их покупаю — они полезные, а ещё хлеб — «Восемь злаков», — проговорила женщина, а затем спросила Иванова, посторонившись у прилавка:

— Вы, уже выбрали?

— Да, — ответил Иванов и купил лепёшку с отрубями за пятнадцать рублей, которая в прошлом году стоила двенадцать. Отходя от хлебной лавки, он довольно громко и без всякого злорадства в голосе сказал, обращаясь, наверно, больше к девочке, чем к её бабушке:

— Ешь лепёшки с отрубями, а лучше — ржаные, чёрные сухари… Они ещё полезней!

Когда Иван Михайлович проходил мимо притихших, приличных на вид граждан, то неожиданно подумал с горечью: «И где же оно счастье, где?!.. Ведь кругом одно жульё!»

На выборы Иванов не пошёл… Свой выбор он так и не сделал, и приятелю Петрову не звякнул. А кого выбирать, если и сам Петров не звякнул Иванову?.. А что уж тут говорить про Сидорова — тот теперь безногий и без коляски он никто. Но если ему даже принесут избирательную урну на дом, то будет ли он вообще за кого-то голосовать?!

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *