Повесть «Развод лоха»

4.

Дед Георгий после разговора с Андреем долго приходил в себя. Уже давно он так не бередил свою душу, а тут ещё нахлынули воспоминания детства и юности, и не только яркие моменты, но и полузабытые события прошлой жизни, которые хранила его стареющая память.

Он почему-то плохо помнил свои первые школьные годы, когда жил с матерью и инженером Фокиным в городке на востоке Казахстана. Смутно помнилась первая зима в новом кирпичном бараке, затем новый год и первая школьная ёлка в жизни первоклассника Георгия, а потом небывалое и почти сказочное событие, когда мать родила дяде Коле первого сына, а ему братика Павлика.

Наступила беспокойная пора: хлопоты за младенцем, детский плач, бессоные ночи родителей — и ещё больше свободы у мальчика Георгия или Гоши, как называл его в ту пору инженер Фокин. Мать звала любимого сына Георгием, изредка Юрко, а в новом бараке, во дворе и в школе его звали все по-разному: взрослые женщины, кроме учительницы Тамары Сергеевны, звали то рыжим, то ушастым, то конопатым; редкие в те времена мужчины звали его малым или Жоркой, а дети даже дразнили Жорой-обжорой или Гогой-фрицем. Последнее прозвище было ему непонятно, а однажды, когда он стал это выяснять у мальчишек во дворе, они его просто поколотили. Однако в школе Георгия били потом чаще и ещё больнее — это он запомнил на всю жизнь.

Тогда ему казалось, что его уже никто не любит: ни разноликие и странные обитатели барака, ни ребята-шалопаи в их дворе, ни вредные сверстники в школе, ни строгая учительница Тамара Сергеевна, ни инженер Фокин. И ещё Георгий чувствовал, что даже родная мать, которая в своих материнских чувствах разрывалась между ним и маленьким Павликом, не любит его так, как прежде.

Утешение Георгий находил в немногочисленных книгах, которые были у него дома, а когда их прочитал, то начал брать книги из школьной библиотеки. Но продолжалось это недолго — после второго класса они всей семьей переехали жить в другое место. Называлось оно Россией, и теперь их семейство проживало в другом городке, где строился какой-то огромный комбинат, куда инженера дядю Колю направили работать.

Прошло ещё какое-то время, и они перебрались из частного дома, где снимали половину добротной деревянной избы, в новую двухкомнатную квартиру. И тут же мать Георгия родила инженеру Фокину второго сына, которого они назвали Романом. Теперь у Гоши было два брата, для которых он являлся не только нянькой, но довольно быстро становился для них опекуном, наставником, а с годами ещё их опорой и защитником.

Время казалось тогда ему неспешным и тягучим, однако он не заметил, как быстро вымахал ростом, обогнав многих своих сверстников, и пришла пора получать паспорт. Вот тогда юноша Георгий чуть ли не впервые узнал, что родился он в далёкой Германии, в городке Гверен. Это его удивило гораздо больше, чем то, что мать у него молдаванка, а по отчеству он Богданович, хотя в свидетельстве о рождении в графе «отец» был жирный прочерк. Но это он быстро позабыл — в памяти причудливым образом сохранилось лишь то, что чересчур длительная процедура получения паспорта слишком мучительно отражалась на его переполненном мочевом пузыре. Получив долгожданный документ, удостоверяющий его личность, он выскочил на улицу и, отойдя недалеко от одноэтажного деревянного здания с едва заметной в вечерних сумерках вывеской «Паспортный стол», совершил за первым же столбом долгожданный акт мочеиспускания с таким неописуемым наслаждением, что запомнил эти мгновения на всю жизнь.

Однако жизнь продолжалась, ничем особо не удивляя Георгия, и после восьмилетки он, по совету матери, поступил в торгово-кулинарное училище. Дядя Коля не одобрил их выбор, но к тому времени Георгий оказался выше инженера Фокина почти на две головы, да и к голосу матери прислушивался больше, чем к мнению её законного супруга.

Наверное, в то время у Георгия и состоялся тот единственный разговор с матерью, которой он ещё как-то помнил. Немецкий городок Гверен и детская память о своём прозвище Гога-фриц не давали ему покоя, и Георгий однажды спросил у неё, как она попала в Германию, и почему он родился именно там.

— В сорок третьем нас угнали в Германию, побывала я там и в концлагерях, — заметно волнуясь, неспешно рассказывала мать. — В сорок четвертом познакомилась с Богданом и родила от него в городе Гверен тебя — там после войны находился лагерь для перемещенных лиц… Потом оказалась в городке, кажется, Пархим, где был пересыльно-сортировочный пункт. Откуда нас уже отправили домой в СССР — вот и всё!

Георгий хотел спросить что-то ещё, но мать, словно читая его мысли, опередила сына и проговорила глухим, срывающимся голосом:

— Богдан не был фашистом… Никогда!.. И я же тебе говорила, что он пропал без вести.

По виду матери угадывалось, что этот разговор о прошлом явно неприятен ей, поэтому Георгий больше уже не возвращался к вопросу о месте своего рождения, решив поставить точку в этой, видимо, запутанной и непростой человеческой истории. Ещё он слышал от матери, что она — детдомовская воспитанница — своих родителей не помнит и не знает, поскольку ещё в младенческом возрасте очутилась в детском доме-приюте одного тихого молдавского городка на красивом берегу Днестра.

Фамилия, имя и отчество были у неё не от реальных родителей, а придуманы для девочки-подкидыша там же. Однако ненасытная в злобе судьба не утолила всю свою жажду, и молодая жизнь ещё юной девушки Любы была вскоре исковеркана, как у многих людей, чудовищной и безжалостной войной.

Как-то, проходя мимо, Георгий случайно услышал разговор пожилых мужиков, забивающих вечером «козла» во дворе соседнего дома. Сидя за столом, рядом с фонарным столбом, они вели оживлённой разговор.

— Да какая она молдаванка! — говорил мужчина зычным голосом. — Тоже мне, молдаванка-партизанка, нашлась… Мол… молдавалка — вот кто она!

— Мала давалка, как мышиный глаз! — вторил ему со смехом другой.

— А ты чё, проверял?

— Зачем?!.. Для этого есть и помоложе.

— Люди кровь проливали, — продолжал обладатель зычного голоса, — а кто-то шкуры спасал, как мог… Ты взгляни-ка на этого долговязого Гогу — вылитый фриц… Напяль на него их мундир, засучи рукава и дай ему «шмайсер» в руки — натуральный эсэсовец из дивизии «Мертвая голова». Я их вживую видел, а не в кино!

— Да, было время: водка, лодка и молодка, а сейчас — кино, вино и домино! — кто-то из компашки пытался шутить, но тут же раздавался звонкий удар по столу и чей-то вопль:

— Рыба!.. Рыба, мужики!

Бесследно такое для Георгия не проходило: в голову лезли всякие нелепые мысли, и он стал даже приглядываться к своим единокровным братьям. Среди дворовых сверстников росточком они не выделялись, оба были черноволосыми и кареглазыми — все в мать и ни капельки чего-нибудь от инженера Фокина!.. «Они ещё вытянутся, подрастут…» — думал он, но тут же мрачнел, вспоминая про их низкорослого папашу.

Иногда он подходил к зеркалу и внимательно себя разглядывал. Перед ним стоял высокий и худой молодой человек с продолговатым лицом, массивным подбородком и большими, чуть выпуклыми, бесцветными глазами с лёгким налётом голубизны. Потом Георгий долго смотрел на свои руки, покрытые густыми рыжими волосами, и лишь тяжело вздыхал.

Но жизнь шла своим чередом, а время не только лечит, но постепенно убивает прошлое, растворяя чужие и собственные человеческие истории в суетном настоящем, и Георгий уже не пытался беспокоить не только свою, ещё свежую память, но и тревожить душу той женщине, которой был обязан жизнью.

Поделитесь ссылкой в соцсетях - поддержите автора!

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *