Повесть «Смайлики от Серафима»

2.

Номер квартиры Андрей запомнил, а вот своего папашу не помнил и почти ничего не знал про него, поскольку был слишком мал, когда тот трагически ушел из жизни, да и родную мать помнил смутно, хотя она покинула этот мир несколько позже. Дедушка и бабушка по линии матери погибли вместе с ней в автокатастрофе, поэтому Андрей с трех лет рос и воспитывался в семье дедушки по отцовской линии.

Казалось, что роковые зигзаги судьбы уже в прошлом и жизнь вроде бы налаживается: окончил институт, интересная работа, женился недавно… У Андрея жива ещё прабабушка — мать здравствующего дедушки и его жена — непоседливая и энергичная бабушка. Есть ещё немногочисленные городские родственники, правда, с которыми он практически не поддерживает отношений, но зато есть приятели и коллеги по работе, да красивая жена-умница… Но тут в их молодую семейную жизнь нежданно-негаданно впорхнул не шестикрылый ангелочек, а вторгся демоном из социальный сети новый друг Серафим с коварным подарочком в виде этих мерзких видеофайлов… И ужаснувшись после всего увиденного про свою жену, Андрей уже подумывает с ней разводиться.

Теперь будущий развод затмил всё и стоял у него на первом месте. Но Андрей решил для себя, что запустит бракоразводный процесс лишь в том случае, если жена в ближайшее время не прольёт супругу свет на свое прошлое, по крайней мере, не позвонит и не объяснит ему, почему она оказалась шлюхой до их знакомства.

Однако жена не торопилась исповедоваться перед ним; незаметно пролетела рабочая неделя и в выходной день, чтоб не мучить себя разными сомнениями и тяжелыми мыслями, Андрей вышел на улицу. Он отправился на прогулку в сторону соседнего проспекта, где высился уже известный дом, в котором на верхних его этажах размещались мастерские городских художников и скульпторов.

Он шёл, рассуждая о дисгармонии в жизни одинокого молодого человека, не имея ещё твердых планов и конкретных шагов её устранения даже на ближайшие полчаса. Пустынный двор многоэтажки и ненастный день заставили его найти подъезд, где находилась злополучная квартира с нужным ему номером.

Андрей набрал его в домофоне, надеясь в душе, что никто ему не ответит, но через секунды раздался хрипловатый мужской голос, который пожелал узнать, кто беспокоит владельца квартиры.

Андрей поздоровался и представился, назвав свою редкую для этих краёв фамилию. В ответ он услышал смех вперемешку с кашлем, похоже, злостного курильщика, а затем анекдотичную фразу, в которой присутствовала и рифмовалась с матерком его южнославянская фамилия.

От обиды Андрею захотелось выругаться и уйти прочь, но что-то удержало его от этого и он, вспугнув птиц на подъездном козырьке, почти прокричал в домофон:

— В вашей квартире убили моего отца, и я хочу узнать подробности!

Возникла пауза, в домофоне что-то зашелестело, а затем раздался всё тот же грубоватый голос:

— Заходи!

Когда Андрей оказался в просторной мастерской с высоким потолком и большими окнами, то её хозяин — немолодой, лысоватый мужчина с импозантной внешностью и густой седеющей бородкой, обращаясь к нему, произнёс скороговоркой:

— Прошу простить за дурацкую шутку — сорвалось — сам не пойму!

Андрей лишь кивнул головой, принимая его слова за извинение.

— Виктор Косырев, — сказал мужчина с грустной улыбкой на лице и протянул ему руку. Андрей, пожав её, почувствовал сухую шероховатость ладони и крепость рукопожатия своего нового знакомого. А тот обвёл этой же рукой просторное помещение и медленно заговорил рокочущим голосом с хрипотцой:

— Моя студия… Досталась от отца. Он был хорошим… настоящим художником. А страсть к профессии передалась, можно сказать, по наследству, — Косырев повернулся к Андрею и, улыбнувшись чуть застенчивой улыбкой, добавил. — И я ведь художник, а какой? — судить уже не мне!

Косырев провел Андрея по мастерской, показал несколько картин и они разговорились.

— А ваш отец был заводным, упрямым парнем, — неожиданно поменял ход беседы Косырев, — и чуть бесшабашным, впрочем, как и многие молодые люди… Знал его недолго, моим другом стать он не успел, а вот ключи от мастерской, после смерти отца, иногда ему давал. Я, полагаю, вы поймёте для чего… В общем, погиб он, простите за грубость, из-за бабы. Кем она была: шлюхой, проституткой? — это уже детали для любителей слухов, как и то, что он с кем-то не поделил её в тот вечер в моей студии.

— А вы эту, — Андрей запнулся, не договорив, но тут же продолжил, — а вы это девку знали?

— Знал! — она натурщицей подрабатывала, — почти невозмутимо ответил Косырев, слегка усмехаясь. — Она даже мне насколько раз позировала… У неё было очень красивое и гибкое тело. Лично у меня с ней ничего не было, кроме работы в студии. А после того случая, эта женщина вообще исчезла из нашего города

Новый знакомый продолжал рассказ, а Андрею казалось иногда, что Косырев скрывает от него какие-то мелочи, возможно, уже полузабытые им самим или не такие существенные для их разговора об его отце. Ещё он понимал и то, что их разговор — это не допрос, а он — не следователь из прокуратуры и поэтому возникающие сомнения тут же исчезали.

— Человеком он был, бесспорно, талантливым… Писал прекрасные стихи, прозу, — рассказывал Косырев, — уже печатался в столичных журналах, а в то время это значило многое, тем более в его-то возрасте.

Затем Косырев рассказал ему несколько забавных провинциальных историй про местную театральную и литературную богему, а в конце произнёс, не скрывая горечи:

— Жалко… Просто обидно, что жизнь вашего отца так нелепо оборвалась.

— А вы стихи его читали? — невпопад спросил Андрей

— Читал, разумеется… Лично мне они очень нравились, — отвечал Косырев, поглаживая бородку и устремляя свой взгляд куда-то вдаль, в просторы, видные из огромных окон студии. — У меня даже журналы и его первая книжка местного издательства где-то хранились… Да видно затерялись с годами.

Возникла пауза, достаточно продолжительная, которую нарушил Косырев.

— Это было другое время… Мне за тот трагический случай с вашим отцом в мастерской, наверное, досталось бы тогда, — говорил он с сокрушённым видом, — но повезло, в каком смысле, — страна сыпалась… Не до меня, не до вашего отца никому уже не было никаких дел — настали лихие девяностые — всё катилось под откос, всё рушилось!

Андрей оставил Косыреву свой телефон, на случай если художник что-нибудь обнаружит из отцовских материалов в своих архивах. Когда он возвращался от Косырева, в голове у него назойливо звучала какая-то мелодия, происхождение которой он никак не мог вспомнить, поэтому злился, хотя ощущение того, что сегодня им преодолён какой-то незримый барьер, какая-то неосязаемая, но всё-таки существовавшая ранее жизненная преграда, немного успокаивало его.

Хмурое зимнее небо неожиданно прояснилось на время и выглянуло солнышко… Он увидел толстуху, которая везла за собой на пластиковых санях-тарелке двух веселых ребятишек. Они беззаботно что-то болтали и смеялись. Когда женщина и дети приблизились, то он их разглядел: толстуха оказалась вовсе не толстухой, а нормальной, только беременной, видимо, третьем ребенком, а детишки на санях были разнополыми двойняшками. Андрей определил это по их курточкам: на одном ребенке была яркая, девичья с белым пушистым воротником, а на другом — мальчишечья, тёмного цвета, с капюшоном.

Они удалялись от него с мамашей, и Андрей подумал: «Весной родит третьего… А в жизни ещё столько неведомых стен и преград, зримых и невидимых».

Солнышко как неожиданно появилось, так и неожиданно скрылось, и декабрьское небо вновь стало тусклым и недобрым.